— Что такое, батюшка? — невольно удивилась княжна, раскрыв широко свои чёрные блестящие глаза, которые не одного недоросля в Москве с ума свели. Смутный страх нашёл на неё.

— А вот всё сейчас выложу, а ты слушай. Начну я прямо: пора тебе замуж.

— Эх, батюшка!.. Я думала, что важное случилось, — воскликнула княжна.

— Очень важное. Были всё пустяки. А теперь важно.

— Опять сваты?.. Ну и Бог с ними. Дорожка проторённая от дому в ворота и восвояси.

— Нет. Теперь так уж нельзя... Время шло, шло и стало уж уходить... Его не вернёшь!.. Может совсем пройти! И не поймаешь потом... Слушай!..

И Артамон Алексеевич стал дочери доказывать, что он становится стар, нога его пуще болит, того и гляди подагра из ноги в грудь переползёт и он вдруг окажется на столе, а дочь в девицах.

— Вы ещё, Бог даст, долго проживёте! — сказала Анюта. — А если когда Господь вас к Себе позовёт, да буду я в девицах, — что за беда. Я и одна проживу! Состареюсь совсем, в монастырь поступлю. Пожертвую всё состоянье в этот монастырь и сама в игуменьи попаду. И занятье будет на всю жизнь...

И княжна постаралась рассмеяться, хотя на душе была тревога.

— Ты не смейся. Ныне мы речь нашу пустяками не кончим. Ты выслушай, всё обсуди и приди ко мне с ответом, хоть через неделю. Время терпит. Более недели я тебе дать не могу. За тебя посватался сенатор Камыш-Каменский.

— Ну-с?.. — могла только выговорить Анюта.

— Ну вот... Он свата присылал. Да непростого, — он приходится дядей графу Алексею Григорьевичу Разумовскому.

— У графа, батюшка, такого нет дядюшки! Разве простой казак с Украйны? — желчно произнесла княжна.

— Родственник графа, говорю тебе. А как он там ему приходится, не знаю. Ну вот, он сватает сенатора.

— Ну и Христос с ними: и с сенатором, и с графом, и с сватом. Коли они все хохлы — то по ихнему обычаю — вы и дайте ему арбуз или тыкву...

— Зачем?

— Дайте, говорю. Или с Феофаном пошлите сенатору на дом. Он поймёт...

— Нет, дочушка. Это всё пустое. Он сватается, а я его в зятья хочу себе.

— Батюшка. Вы шутите шутки. Да хуже этого жениха у меня не бывало. Он старик, ваш, почитай, ровесник!..

— Хочу я его в зятья... И на этом я стал! И с этого не сойду! — выговорил князь. — Коли ты мне дочь, то исполни моё желание родительское — видеть тебя за ним замужем — пока я ещё жив и здоров. Коли ты моего желания отцова не захочешь исполнить, то тогда...

— Что же?.. — уже совсем смутясь, трепетно проговорила княжна.

— Тогда... — Князь задумался, видимо колеблясь, опустил глаза в землю, но твёрдо произнёс наконец: — Тогда, прости меня, дочушка, а тебе всё-таки быть за ним против твоей воли.

— Как же это?.. — упавшим глухим голосом промолвила княжна.

— Как бы там ни было!

— Батюшка... Я... я ведь не совсем российская девушка, — дрогнувшим голосом произнесла княжна. — Вы сами всегда сказывали мне, что у меня нрав татарский, дикий, что со мной нельзя обходиться как с другими девицами. Ну, вот я вам и скажу прямо, простите меня... А я скажу прямо... — заплакала вдруг Анюта и, став на колени пред сидящим отцом, она выговорила твёрдо: — Я ни за что не пойду за этого хохла.

— Отдадут... — промолвил тихо князь, глядя не на дочь, а в сторону.

Княжна почувствовала, что её тревога и смущенье исчезают и на место их поднимается в душе глухая буря.

— Как отдадут?.. Нельзя же силой свезти в храм? — вдруг тихо и спокойно заговорила Анюта.

— Можно. Свезут! — тем же голосом выговорил князь.

— Скрутят по рукам и ногам и потащат... — начала уже улыбаться девушка, хотя побелевшие губы дрожали, произнося слова. — В храм Божий как поклажу внесут и будут венчать... скрученную верёвками?

— Скрученную!.. Можно не верёвками, а шёлковым кушачком.

— Вам этого не дозволят. Судить будут за срам в церкви.

— Не здесь, дочушка. В подмосковной, свой поп всё сделает, что повелю!

Наступило молчанье. Княжна положила руки на колени отца и нагнулась, стараясь заглянуть в его опущенные глаза... Но князь ещё более опустил ресницы, будто не имея силы выдержать взгляда дочери.

— Батюшка... Я, кажется, ума решаюсь... Вы ради забавы всё это?.. Скажите мне. Я не верю ушам...

Князь молчал и только тяжело вздохнул.

— Батюшка. Ведь если бы я была, как прежде, разумом и сердцем свободная, — я бы пошла за кого бы вы пожелали, заговорила княжна, стараясь сама себя успокоить и сдержать. Но теперь вот уже год... вы знаете... Грех замуж идти, когда не жених, а другой на уме и на душе. Господь этого брака не благословит и за обман такой накажет. Ведь, кроме Бориса, я никого не люблю. Он мой наречённый и суженый и до могилы таким и будет.

— Об этом сказано уж тебе, — строго вымолвил князь, — думать ты можешь — я запрет на твои мысли положить не могу... Но говорить мне об этом ты не смей. Для меня есть на свете Борис-внук. У тебя есть Борис-племянник, а Бориса суженого нет. И по закону православному быть не может.