Снова выстрелы. Где-то мимо левого уха фьюкнула пуля.

– Дай-кось, Леонид Борисович... - пробасил Артюхин.

У меня вырвали карабин. Удар! Еще! Еще...

Когда дверь наконец затрещала, хлопком прозвучал одинокий выстрел...

Под напором сгрудившихся человеческих тел сорванная с петель дверь опрокинулась куда-то внутрь, в темень, в пустоту. Ударившись о пол, ухнула. Крякнули планки, захрустели, заскрипели жалобно под ногами. Гулко загрохотали по паркету сапоги. Тяжелое дыхание, топот, чей-то крик.

Выстрелов, кажется, больше не было. А может, и были? Черт его знает!.. Я обо что-то споткнулся и чуть не упал. В голове мелькнула мысль: сбежали! Но куда? Некуда им бежать - весь дом окружен красногвардейцами.

Зло и громко, подбадривая себя звуками собственного голоса, ругался Волжанин.

– Свет! - сказал я. - Включите свет.

– Да разве найдешь, где он тут включается, - совсем рядом раздался неестественно спокойный голос Сухова. - Не помните, на какой стороне, Леонид Борисович?

Вопрос прозвучал, по меньшей мере, забавно. Если бы смог, я бы улыбнулся.

Кто-то зажег спичку.

Я чувствовал, как между моими лопатками стекает струйка пота. В прихожей было пыльно, жарко и душно. Машинально, непослушными пальцами я расстегнул пальто, вытер о его полы вспотевшие ладони. Ножом резанул глаза яркий электрический свет.

– Ах, мать честная! - удивленно сказал Волжанин.

На полу, рядом с упавшей дверью, я увидел сидящего человека и невольно подался в сторону, чтобы не наступить на него. Человек сидел, поджав под себя колени и уткнув в них лицо, словно стыдясь чего-то.

Надсадно и упорно звенело что-то наверху, под высоким белоснежным потолком. Муха, что ли? Или показалось? Нет, будто не показалось...

– Муха, - сказал Артюхин. - Она, стерва. Муха зимой к покойнику. Это завсегда так... Точная примета, Леонид Борисович. Увидел где муху - жди покойника... Чувствительная тварь. Ишь как крылышками вызванивает!

В дверной проем вошли трое из боевой дружины. Огляделись, старший подошел ко мне.

– Второго нет, а их тут двое было. Обыщите комнаты!

– Будет сполнено, товарищ Косачевский. Куда убегет? Тут он. Пошли, ребята! Чего уставились? Убитых, что ли, не видели?

В прихожей остались трое: я, Волжанин и покойник...

Матрос ощерил золотые зубы:

– Мессмер-то сам себя порешил...

– А Мессмер ли это?

– Он самый. Барон...

Волжанин за волосы приподнял голову убитого так, чтобы я мог рассмотреть лицо. Фотографий барона у нас хранилась целая пачка. Да, это, вне всякого сомнения, был Мессмер. Барон выстрелил себе в рот. На щеке у губ - потек крови. Один глаз широко раскрыт, другой прищурен, подмигивает: что, взял, Косачевский? Я ведь вроде колобка... И тогда от тебя ушел, и теперь... Не от твоей хамской пули умер - от собственной. Похвалиться тебе и то нечем. Ушел я от тебя, Косачевский, вторично ушел!

Матрос опустил голову покойника, и тот, будто устав сидеть, мягко завалился на бок.

– Обыщите.

Перевернув труп на спину, Волжанин начал отстегивать клапаны карманов. Вытер о френч запачканные в крови пальцы, протянул мне письмо на плотной голубоватой бумаге с серебряным вензелем в углу.

"Милостивый государь Василий Григорьевич! - прочел я. - Весьма сожалею, что вынужден взять на себя эту прискорбную обязанность. Нет необходимости напоминать, для чего предназначалось вверенное Вам имущество "Алмазного фонда". Однако, выполняя настоятельную просьбу членов совета "Фонда", кои, в силу известных Вам обстоятельств, пожертвовали своими фамильными ценностями во имя священных идеалов русского самодержавия, позволю себе, милостивый государь, все же напомнить, что вверенное Вашему попечению имущество предназначалось для двух целей: освобождения из заточения членов царской фамилии и финансирования освободительного движения на юге России... Ваши ссылки на ограбление патриаршей ризницы признаны безосновательными. Члены совета не только не могут оправдать Вашу, как они изволили высказаться, безответственность, но и смягчить указанными обстоятельствами Вашу пагубную для нашего отечества вину..."

По моему мнению, покойник не заслужил такого письма. Но теперь мне стало понятно, почему именно у барона хранились "Батуринский грааль", "Два трона", "Золотой Марк", "Пилигрима", колье "Двенадцать месяцев", брошь "Северная звезда" и другие ценности. Были понятны участие в их судьбе некоторых церковников и противодействие Димитрия, путешествие барона по крышам и многое другое.

Получалось, что из-за двух саратовских жуликов надежда и гордость царской России, офицерские отряды юга, остались без денежных средств, при одной лишь идее, а мощное древо трехсотлетней династии Романовых со своими юными зелеными побегами - на скудных харчах Тобольского Совдепа и проблематичной надежде на верность воинских частей, желающих восстановить монархию.

И дернула же нелегкая Василия Мессмера поместить все ценности "Алмазного фонда" именно в патриаршую ризницу! Не мог он другого, что ли, места найти в необъятной России?! Оплошал барон... И потом это убийство на даче Бетиных... Уж не стал ли удачливый вор Дмитрий Прилетаев жертвой монархического заговора?

М-да... Забавная ситуация, ничего не скажешь!..

Зря ты веселился, барон, зря подмигивал мне своим мертвым глазом. От дальнейших объяснений с членами совета "Алмазного фонда" ты раз и навсегда избавился - это верно, а вот от меня не ушел, нет...