Шрифт:
Он слышал, как родители, плача, зовут их по именам. Видел, как спешат в здание парамедики.
Шум, слишком много шума заполнило вдруг эту пустоту, будто ревущий вопль в голове. В этом реве трудно было разобрать слова.
Стрелявшие обезврежены.
Ситуация под контролем.
Много убитых, много раненых.
– Билл! – Сюзанна высвободилась, смеясь и плача. – Билл, вот он, Билл!
Родители обнимали детей, супруги вцеплялись друг в друга. Парамедики вывозили носилки, «Скорые» уносились прочь под вой сирен.
Он не сводил глаз с дверей, откуда в любой момент могла выйти она. Она к нему вернется.
– Мистер Уэллс!
Эту девочку он знал – из учениц Лорили. Он пару раз в год приходил показать свою работу и рассказать, как графический роман или комикс проходят путь от зарождения до исполнения.
Она была невероятно бледна, и белая кожа казалась еще белее на фоне красных потеков. Женщина – видимо, ее мать – обнимала ее за плечи, и у нее на глазах тоже были слезы.
Совершенно непонятно, как на ум так ясно пришло ее имя.
– Кэролайн! Ты же ученица Лорили, миз Уэллс! Где…
– Мы услышали выстрелы. Были в классе, услышали, что там стреляют и… и смеются. Они смеялись и стреляли. Миз Уэллс велела идти в кладовую, как на учениях. Быстро и тихо. А она пошла запереть дверь в класс…
– Она еще там?
– Мистер Уэллс, она пошла запереть дверь, а он прямо там упал. Роб Кейлер, я его знаю. У него текла кровь, и он упал, а она – миз Уэллс, – она его стала затаскивать внутрь, помогать войти. И тут он… – Слезы текли по ее лицу, такому юному, такому нежному, еще даже в следах подростковых угрей. – Это был Джейми Хэнсон. Я его тоже знаю. Это был Джейми, и в руке у него был пистолет, а она – миз Уэллс, – она… она… она бросилась сверху, накрыла Роба собой. Я видела. Дверь еще не закрыли до конца, и я видела. А он… мистер Уэллс, мистер Уэллс, он ее застрелил. Застрелил.
Она рыдала неудержимо, бросилась к Райлану, приникла.
– Он стрелял и стрелял, и стрелял, и смеялся, и пошел дальше. Просто пошел.
И больше он ничего не слышал. Ничего. Потому что мир его кончился в этот ласковый весенний день с небом до того синим, что сердцу больно.
Глава 8
Ее называли героиней. Мальчик, которого она закрыла своим телом, десять дней провел в больнице, но выжил.
Никто из учеников ее класса физически не пострадал. Но раны сердца, души, ума заживут у них лишь через много лет. Если заживут.
Двое мальчишек, шестнадцати и семнадцати лет, злясь на весь мир, плюя на собственную жизнь, в этот светлый майский день лишили жизни шестерых человек.
Пять из них были их одноклассниками.
Еще одиннадцать они ранили.
Разбитые жизни, горе детей, потерявших родителей, братьев и сестер, детскую наивность, вечное горе родственников, которое будет только расти.
Оба стрелка погибли при штурме.
Эдриен сама еще горевала, сидя за бабушкиным столом и выбирая из ее набора бумаги для писем.
Она послала бы цветы, но цветы завяли бы.
Через неделю после двух горестных смертей она написала Райлану:
Дорогой Райлан!
Нет слов, чтобы передать, как я тебе сочувствую. Я знаю, что твои мать и сестра сейчас с тобой, и надеюсь, что это как-то смягчит горе.
И мне очень жаль, что я не могла приехать на отпевание Лорили, потому что не могу сейчас оставить деда.
Она была одной из самых красивых женщин, из самых красивых людей, что я встречала в своей жизни. Я не очень хорошо ее знала, в основном по переписке, но ее жизнерадостность, ее доброта, ее любовь к тебе и к вашим детям так ясно были видны.
Мир потерял ангела.
Конечно, пустые слова – «дай мне знать, если есть хоть что-то, хоть что-нибудь, что я могу для тебя сделать». Но я их говорю от всего сердца. Чтобы это пережить, пройти через это горе, я говорю себе, что Нонна и Лорили сейчас хранят друг друга.
И нас. Тебя, ваших детей и меня.
Потому что такова была их суть.
Есть люди, которые оставляют после себя в наследство доброту. Твоя Лорили и моя Нонна были именно такими.
С глубоким сочувствием,
Эдриен.
Она взяла это письмо и то, которое написал дед, и вышла на веранду, где сидел Дуом.
– Поупи, пошли покатаемся. Надо отправить эти письма, и давай заодно в ресторан заедем, посмотрим, что там делается.
Он улыбнулся и покачал головой.
– Давай не сегодня, детка. Завтра, наверное.
Он это говорил каждый день.
Она подошла, села рядом на соседний стул – на бабушкин. Положила ладонь на руку деду.