– Я не могу пережить то, что с тобой случилось, – пожаловалась она. – Наверное, я слабая, Тимыч. Я не могу, не могу этого вынести…

Тронутый ее сочувствием, он обнял ее, сознавая, что, пожалуй, понимает, как ей трудно. Он привыкал к своей биографии тридцать лет и не слишком преуспел в этом. По крайней мере ей не противно, а могло быть и такое…

И вдруг что-то как будто взорвалось у него в голове. Желание ударило в виски, как молот. Тяжело бухнуло сердце, стало жарко и трудно дышать. И уже не нужно было уговаривать себя не вспоминать, повторяя, как заклинание – никто никогда ничего не узнает. Она узнала. Он теперь не один, и дьявол, скорчившийся в углу, вдруг показался маленьким и нестрашным.

Вдруг ему почудилось, что за правым плечом у него появился его собственный персональный ангел. Как будто прилетел откуда-то. Кажется, Тимофей даже расслышал шорох ангельских крыльев, грозный и мощный, как осенний прибой, который он слушал, часами выстаивая на том самом пирсе рядом со своим прибалтийским замком. В шорохе крыльев его персонального ангела не было ничего успокоительного или усмиряющего – наоборот, грозная сила, невесть откуда взявшаяся, слышалась в нем, а может, он все это просто придумал?..

Ведь он точно знал, всю жизнь знал… про дьявола. Дьявол был совершенно точно, а в ангелов Тимофей Кольцов до сего момента не верил! Но ведь он слышал грозный шорох белых, сильных, раскинутых крыльев за своим плечом, шорох, которого до смерти боялся его давно изученный со всех сторон дьявол!

А может, его и вовсе нет, этого дьявола? Тимофею было наплевать на него.

Он держал в руках Катерину, живую и теплую, прижимавшуюся к нему так сильно, что ему пришлось опереться на стол, чтобы не упасть.

– Катька, – пробормотал он сухим ртом. – Катька, я больше не могу…

В безумии, с которым они набросились друг на друга, не было ничего человеческого, лишь острая, как нож, звериная необходимость. Словно стремясь отделаться от страшных воспоминаний, они катались по ковру, делая друг другу больно, но эта сладкая, жгучая боль приносила облегчение. Очищала душу. Позволяла все, все забыть. Она растворяла кислоту, переполнявшую их, и кислота, шипя, превращалась в пар, едкий, но уже не опасный…

– Игорь Вахтангович, – говорила Катерина, стараясь быть убедительной, – я не предлагаю вам устраивать за спиной Тимофея Ильича какие-то несанкционированные мероприятия. Просто я уверена, что рано или поздно это может понадобиться, и если мы не будем готовы – грош нам цена как специалистам…

От непрерывных телефонных разговоров у нее ломило висок и горело ухо. Придерживая плечом трубку, она быстро писала на компьютере очередную речь для Кольцова. Спичрайтер слег с ангиной – жарким июльским днем вволю посидел под кондиционером…

Еще утром ей пришло в голову, что нужно бы сляпать несколько материалов, которые пойдут в прессу и на телевидение в случае каких-то форсмажорных обстоятельств. Запас на такой случай всегда имелся, но Катерине хотелось получить разрешение на совершенно необыкновенный под-страховочный материал, который, по ее мнению, сработает, как внезапно разорвавшаяся бомба.

Пока Абдрашидзе тянул и мямлил, Катерина поняла, что разрешать ему ничего не хочется. А вдруг разрешишь совсем не то, что нужно хозяину? Не избежать тогда неприятностей…

Она перекинула трубку к другому уху и, не отрываясь от компьютера, позвонила Приходченко.

– Олежек, – сказала она вкрадчиво. – Я понимаю, что у тебя медовый месяц, но ты мне срочно нужен, чтобы воздействовать на Абдрашидзе. Со всей полнотой, так сказать, и ответственностью. Давай я тебе коротенько, минут на сорок, изложу суть. А?

– Катька, я не хочу никакой полноты и ответственности, – возразил Приходченко. – Я еще до сих пор въехать не могу в то, что у меня все в порядке. Ребенок в безопасности, мамаша на курорте, а Динка на моей даче.

– Вместе с тобой, что характерно, – уточнила Катерина.

– Вместе со мной, – согласился Приходченко. – Если бы мне год назад кто сказал, что все так будет, я бы ни за что не поверил… А Динка тоже говорит – с ним что-то не то, я думала, он тебя убьет. Это она так про Тимофея сказала. Нет, ну ты представляешь, она от него ушла! Еще когда у меня все непонятно было, и жена с тещей присутствовали в полном объеме, и квартиру поджигали, и все такое. А она ушла… От Тимофея! Ко мне!

– Олег, – перебила его Катерина, понимая, что начальник сейчас ни о чем другом говорить не может. Она его не осуждала. Он жил в аду одиннадцать лет. Он имел полное право одиннадцать дней пожить в раю. – Я, конечно, не гожусь в знатоки и инженеры человеческих душ, но понимаю, что она тебя любит, и, кроме тебя, ей никто не нужен. Ни Тимофей Кольцов, ни Борис Ельцин, как это ни странно. И мне ты тоже нужен. Может, не так сильно, как твоей Дине, но все-таки очень. Так что послушай меня хоть пять минут, а? А потом из своего Эдема позвони Абдрашидзе. Он нас с Паниным уже слышать не может…