На обширной площади перед домом было оживлённое движение: отпущенники и рабы ходили взад и вперёд; собаки лаяли; раздавались громкие крики продавцов фруктов, зелени и рыб, желавших обратить на свой товар внимание поваров. Поэтому на одинокую закутанную женскую фигуру никто не обращал внимания, но Биас зорко за ней следил. Когда же она приставила ко лбу свою руку, защищая глаза от ослепляющих солнечных лучей и поставила одну ногу на камень как бы для того, чтобы лучше рассмотреть происходившее перед ней, невольно вспомнил он только что слышанный рассказ о ткачихе Арахнее. И каким-то воплощением большой беды показалась ему Ледша, а когда она подняла и другую руку, он испуганно вздрогнул — ему показалось, как будто он видит перед собой громадного паука, протягивающего свои тонкие ноги, чтобы привлечь его к себе, опутать его паутиной и высосать всю его кровь. Несколько мгновений продолжалось это видение. Когда оно рассеялось и он увидал опять перед собой стройную, закутанную покрывалом биамитянку, он, глубоко вздохнув, покачал головой; ему ещё никогда наяву и при солнечном свете не грезилось ничего подобного. Это видение было, вероятно, ему послано богами для того, чтобы предостеречь его господина от этой женщины. И во всяком случае оно предсказывало несчастье. Биамитянка сделала несколько шагов по направлению к Дафне и Гермону, но Биас, быстро покинув свой наблюдательный пост, загородил ей дорогу. Кратко сказав ей: «Идём!», он взял её за руку и прошептал:

— Гермон радуется твоему посещению.

Рот Ледши был закрыт покрывалом, но ему показалось, что какая-то насмешливая улыбка искривила её губы. Она молча последовала за ним. Сначала вёл он её за руку, но пальцы её показались ему необычайно холодными и цепкими, и он, содрогаясь, выпустил её руку. Она, казалось, ничего не замечала и шла возле него с поникшей головой. Они прошли в боковой вход и достигли дверей мастерской Гермона. Видя её запертой, Ледша стала осыпать Биаса резкими упрёками. Не обращая на них никакого внимания, он повёл её в жилые помещения художника и попросил там подождать. Затем он поспешил к ступеням главного входа и оттуда стал подавать знаки своему господину, желая привлечь его внимание. Гермон заметил его и подошёл к нему. Биас сообщил ему, кто желает его видеть и куда он провёл Ледшу; он не скрыл от него, как она ему в мимолётном видении показалась громадным пауком. Гермон тихо засмеялся.

— Так, значит, в образе паука. Что ж, пусть это будет предзнаменованием. Мы сделаем из неё госпожу паучиху Арахнею, которую не стыдно будет показать всему свету. Но эта необыкновенная красавица принадлежит к самым упрямым особам её рода, и, если я ей прощу её дерзкое посещение среди белого дня, она скоро сядет мне на голову. Сначала надо обмыть кровь с моей руки; раненый морской орёл своими когтями разорвал мне на ней кожу. Я скрыл от Дафны эту царапину. Подай мне полоску полотна, чтобы перевязать. А пока пускай наша нетерпеливая самовольница узнает, что одного её жеста недостаточно, чтобы перед ней раскрывались все двери.

Он вошёл в своё помещение, холодно приветствовал Ледшу, попросил её пройти в мастерскую, открыв её, и, оставив там девушку одну, вернулся с Биасом в свою комнату, где спокойно и не торопясь стал перевязывать свою лёгкую рану. Пока невольник помогал своему господину, он повторил ему ещё раа свои предостережения против Ледши, говоря, что уже её сросшиеся густые чёрные брови указывают на то, что ею овладели духи ада.

— Эти-то брови как раз и увеличивают строгую красоту её лица, — возразил художник. — Я на них больше всего и обращу внимания, когда буду её лепить. Арахнея в тот момент, когда богиня превращает её в паука! Какой сюжет! Вряд ли кто изберёт такой смелый. И я, вроде тебя, вижу её уже передо мной, превращающейся в паука.

Не спеша сменил он свой охотничий хитон на белую хламиду, которая очень шла к его волнистой чёрной бороде, и весело сказал Биасу:

— Если я останусь здесь ещё дольше, она не только превратится в паука, но, пожалуй, совсем испортится.

И, говоря это, он пошёл в свою мастерскую.

Ледша в мастерской воспользовалась своим одиночеством, чтобы удовлетворить своё любопытство. Чего только там не было, чего только нельзя было там увидеть! На пьедесталах и на полу, на шкафах и полках стояли, лежали и висели всевозможные предметы. Гипсовые слепки различных частей человеческого тела, мужские и женские фигуры из глины и воска, увядшие венки, всевозможные инструменты скульпторов, лестницы, вазы, кубки, кувшины для вина и воды, подставка, с которой свисали богатыми складками мягкие шерстяные ткани, лютня, кресла, а в углу столик с тремя свитками папируса, восковыми дощечками и тростниковыми перьями. Было бы трудно перечислить все предметы, находившиеся в этом помещении, таком обширном, что оно нисколько не казалось заставленным или переполненным. Ледша бросала удивлённые взгляды то на один, то на другой предмет, не понимая хорошенько, что они означают и для чего они могли служить. Высокий предмет на высоком постаменте посреди мастерской, на который падал яркий свет из открытого окна, был, вероятно, образом богини, но большое серое покрывало скрывало его от её взоров. Какой высокой была эта статуя! Ледша почувствовала себя в сравнении с ней маленькой и как бы приниженной. Страстное желание поднять покрывало овладело ею, но она не могла решиться на такой смелый поступок.

При вторичном осмотре всех закоулков этой обширной мастерской, которую девушка видела первый раз при дневном свете, её охватило какое-то мучительное сознание того, что ей оказывают невнимание, даже пренебрежение. Она невольно стиснула зубы, и, когда приближающийся шум шагов замер в отдалении, обманув её ожидания, она подошла к статуе и нетерпеливым движением отдёрнула покрывало. Местами сияя ослепительной белизной слоновой кости, местами сверкая золотом, предстала перед её глазами освещённая солнцем богиня. Такой статуи она ещё никогда не видала и, поражённая, сделала несколько шагов назад. Каким великим мастером был тот, кто смутил её доверчивое сердце! Созданная им богиня была Деметра; сноп колосьев в её руках указывал на это.

Какое прекрасное произведение и какое драгоценное, как сильно оно подействовало на неё, не привыкшую к такому зрелищу!

То, что теперь перед ней стояло, была та же богиня, статуя которой возвышалась в храме Деметры, здесь в Теннисе, и которой она вместе с греками не раз приносила жертвы, когда опасность угрожала жатве, и, невольно освободив своё лицо от покрывала, простёрла руку к богине, произнося слова молитвы. При этом она смотрела прямо на бледное лицо богини, и вдруг вся кровь прилила к её щекам, ноздри её тонкого носа слегка задрожали, она узнала в этом лице черты знатной александрийки. Ведь она не может ошибаться, она только что внимательно осматривала ту, в угоду которой Гермон ей вчера изменил. Теперь вспомнила она также, что её сестра Таус и Гула по настоянию Гермона позировали для статуй. С возрастающим волнением сдёрнула она покрывало со стоящего подле богини бюста. Опять голова александрийки, ещё более похожая, нежели голова Деметры. Одна только гречанка занимает его мысли; он не вылепил головы биамитянок. И что значат они, да и она, для Гермона, когда он любит эту богатую чужестранку и только её одну! Как сильно и глубоко должен был запечатлеться её образ в душе его, если он мог передать так живо и похоже черты отсутствующей. А ведь с какой дерзостью уверял он её, Ледшу, что только ей одной принадлежит его сердце. Но теперь она поняла, чего он хотел этим достичь. Если Биас прав, то цель его была уговорить её позволить вылепить её фигуру, а не лицо и голову, красоту которых он так восхвалял. Такими же льстивыми словами увлёк он Гулу и её сестру. Обещал ли он им также вылепить с них образ богини? Быстрое биение её взволнованного сердца мешало ей спокойно думать; его сильные удары напоминали ей цель её посещения. Она пришла, чтобы выяснить всё между ними; она хотела узнать, обманул ли он её и изменил ли ей. Как судья, стояла она здесь; он должен был высказать ей, чего он от неё добивается. Последующие минуты должны были решить её судьбу и, добавила она мысленно с угрозой, быть может и его. Внезапно вздрогнув, отпрянула она назад. Она не слыхала, как он вошёл в мастерскую, и его приветствие испугало её. Оно звучало довольно ласково, хотя не походило на приветствие влюблённого. Его рассердила та смелость, с какой она решилась без его позволения снять покрывало с его произведений; но, не решаясь явно высказать ей своё неудовольствие, он сказал насмешливо:

— Ты, кажется, чувствуешь себя здесь совсем как дома, прекрасная из прекраснейших. Или, быть может, богиня сама сбросила с себя покрывало, чтобы показаться её будущей заместительнице на этом пьедестале?

Этот вопрос остался без ответа. Негодование и страх хотя бы на миг позабыть цель своего прихода помешали ей даже вникнуть в его смысл. Указывая своим тонким длинным пальцем на статую, она спросила его, чьё это изображение.

— Богини Деметры, — отвечал он, — или, если ты хочешь и, как, кажется, ты уже сама узнала, дочери Архиаса.