— Ты что, правда, не знаешь, что это такое? — улыбнулся Володька.

Костя вопросительно глянул на друга.

— Это — кизяк.

— Кизяк… — задумчиво повторил Костя, рассматривая круглый блин. — Глиняный что ли? А как тогда он горит?

— Уж лучше тебе не знать, из чего он сделан!

Костя пожал плечами, мол, как вам будет угодно.

— Это — дерьмо, — внезапно произнес Костарев с дальней кровати.

Все обернулись на него. После нашей последней встречи на стенке, где мы соревновались, он несколько изменился, стал хмурый, молчаливый, нелюдимый. Парни предполагали, что он затаил на меня сильную обиду. Я же думал, что он просто переживал насчет предательства Кайрата Айдыновича. Ведь они были хорошо знакомы, и парень искренне считал, что тот будет за него до конца. Но Айдынович повел себя как последний шакал, тут же, при случае попытавшись слить парня.

— Дерьмо? — удивленно переспросил Костя, явно не ожидая такого ответа.

Он принялся крутить кругляш, похожий на противопехотную мину, пытаясь понять — разыгрывает ли его Костарев или это и в самом деле так? Даже осторожно понюхал.

— Не пахнет.

— Потому что высохло, — буркнул Костарев.

И отвернулся, не сильно желая продолжать разговор.

Костя посмотрел на нас. Во взгляде были смешанные чувства.

— Он прав, — кивнул я. — Отходы жизнедеятельности крупного рогатого скота собирают, мешают с соломой, формируют в формы и сушат. Получается очень экономичное сырье для поддержания огня. С дровами. Как ты понял, тут туго.

— Да я лучше своей кроватью буду топить печку, чем этим! — воскликнул Костя, откидывая кругляш в сторону и вызывая бурный смех остальных парней.

— Чего ржем как кони? — в комнату зашел Молодов.

В руках у него был небольшой мешок.

— Рассказали Косте про кизяк, — пояснил Володька, вытирая навернувшиеся от смеха слезы.

— А что кизяк? — не понял Молодов. — Вполне хорошее топливо. Только вижу, что одна печка плохо справляется с холодом.

— Не то слово, — хмуро ответил Костя, вытирая руки о штанину. — Холод стоит собачий!

— Привыкайте. Считайте, что это тоже своего рода тренировка. Хотя, не так уж тут у вас и холодно. Мы, бывало, и не в таком холоде ночевали. У вас градусов пятнадцать будет, курорт практически. Но чтобы не кисли вот вам принес.

Молодов протянул нам мешок.

— Тут заварка и сахар. Чайник вон в том углу стоит. Сильно замерзнете — сварганьте чайку. Ну а вообще, мой вам совет. Сильно холодно будет — двадцать отжиманий. Поверьте, греет лучше всякого кипятка. Да не кисните вы, завтра нормальную погоду обещают, потепление!

И с этими словами ушел.

Мы тут же принялись ставить чайник.

Через некоторое время зашумела вода, вскипела. Мы бросили в нее горсть заварки, слегка переборщив, от чего чай получился крепким. Но это было даже лучше. С сахаром, обжигающе горячий, он прогрел нутро и уже стало не так холодно. Поболтали некоторое время ни о чем, потом принялись укладываться — завтра ожидался сложный день. Едва лег я на твердую неудобную кровать и укрылся колючим одеялом, как тут же уснул крепким сном.

За ночь с гор спустился густой туман. Здесь он был белым, ровным, напоминая молоко. Изредка в молочной пелене плыли чуть темные тени и казалось, что это призраки альпинистов, кому не посчастливилось (а может быть, повезло?) остаться здесь навсегда. Тишина сковала округу. Она была глухой, давящей, какая есть только в той деревянной коробке, откуда уже нет пути назад. Но никто не почувствовал ее — все спали.

Насчет сложного дня — это я как в воду глядел.

Подъем. Молодов дал команду вставать, но даже сквозь сон я почувствовал в его голосе звенящее напряжение. Поднявшись, я обнаружил, что что многие уже встали, но не одеваются, а рассеяно смотрят по сторонам.

— Что происходит? — шепотом спросил я Володьки.

Тот пожал плечами, и сам ничего не понимая.

— Ну нельзя же так! — возмущался кто-то.

— Так, тихо! — рявкнул Молодов. — Стройся!

— Не с той ноги встал? — предположил Володька, кивая на тренера.

Мы построились.

— Значит так, пацаны, — начал Молодов, оглядывая всех исподлобья. — Кажется, вы не совсем еще поняли, что происходит. Время шуточек закончено. Сейчас — очень важный этап наступает. Тут не место дурака валять.

— Что случилось то? — спросил Володька.

— А вот что случилось, — произнес Молодов и бросил принесенный вчера мешок на пол. Мы глянули на него, но ничего не поняли.

— Кто-то ночью не поленился, встал. И накрошил кизяка и в сахар, и в заварку. Это что, по-вашему, смешно? Вы такой чай пить собираетесь? С дерьмом? Ну тогда пейте. Я не осуждаю. Только вот себе в кружку заваривайте, а не в общий пакет с провизией портите. Кто это сделал? Я спрашиваю кто это сделал?

Никто, естественно, не ответил. Все удрученно смотрели на мешок с безнадежно испорченным сахаром. Потерю заварки еще как-то можно было пережить — Володька сказал, что на поле видел какую-то траву, которая тоже в чай можно добавлять. Но вот сахар… Его было не много, килограмма четыре, на такую большую ораву не разгуляешься. Но все же. Сахар — это энергия, так необходимая сейчас. И теперь она потеряна.