Ему было приятно, и он боялся. Капитан завидует. Хороший мужик, зависть — чувство плохое…

Майор Рогожин продолжает вдохновенно:

— Путь исправления, путь от преступления к его осознанию труден. Другого пути нет! Партия видит и поддерживает тех, кто, неукоснительно следуя её установкам, шаг за шагом завоёвывает себе право на счастливую, свободную жизнь в самом передовом обществе на планете!

«И тебе, крикливый идиот, доклады пишет Голос. Что бы вы делали без Соломона Марковича?! Бессовестные недоумки!».

Но в зоне, после вручения бригаде новых кирзовых сапог, прямо с этикетками на шпагатных вязочках, он сказал майору:

— Спасибо за доброе отношение, гражданин начальник!

И сразу же после отъезда замполита объявил:

— Новые кони не играются!

— А кто уже… — потупил глаза Зяма.

— Останется без спирта за трудовую доблесть!

— Получается: за раз — два — раз и по ошибке — раз?

Упоров не стал отвечать, направился к бульдозеру, к которому зэки прилаживали сконструированный Иосифом Гнатюком рыхлитель.

— Ну, хлопцы! Зачали! — крикнул Иосиф.

Несколько человек, вцепившись в перекинутый через блок трос, начали поднимать приспособление.

— Не возьмём! — стонал красный от натуги Калаянов. — Эй, ты, чо пялишься — помогай!

Упоров снова увидел Барончика. Тот неторопливо и неизвестно для чего сбросил свой атласный жилет, стал засучивать рукава штопатого свитера.

— Быстрей, рожа твоя протокольная! — сипел Зяма.

Барончик вцепился в трос одновременно с подскочившим Ираклием. Рыхлитель качнулся, пополз вверх, осторожно набирая высоту.

— Придержите! — вежливо попросил страхующий и фиксирующий совпадение отверстий Ольховский. — Пожалуйста, чуть вниз. Так.

Ян Салич проворно вставил штыри и распорядился:

— Опускайте! Осторожненько…

Рыхлитель осел и замер в полуметре от земли, одновременно с резким щелчком. Потный Калаянов направился к Ольховскому, чтобы сообщить очередную гадость, но разгадавший его намерение Ян Салыч спокойно протянул ему гаечный ключ, а когда Зяма его механически принял, сказал:

— Затяните гайки!

— Сам крути, змей! — понял свой промах Калаянов, отбросив ключ.

— Не моя работа: не по моим силам, — с сожалением объяснил Ольховский, — а вы работайте, работайте!

— Бугор! — Зяма принял позу римского патриция — Ты слыхал, что сказало это продавшее Родину существо?! Нет, ты всё-таки глянь на эту антипартийную суку без зубов! Стоит себе гордый, будто совратил Еву Браун, а передовой заключённый Калаянов должен крутить его гайки?!

— Гайки общие, — успокоил одессита Упоров — Ян Салыч не прав, но он — старший. Ты должен сделать ему эту скидку. Крути!

Вадим взглянул через плечо на Барончика, успевшего натянуть свой дурацкий жилет и опустить рукава штопаного свитера. Зэк стоит в плотной тени бульдозера, сохраняя серое очертание без других красок и оттенков. Потом опускает голову, идёт. Атласный жилет вспыхивает на солнце, отчего сутулая спина становится похожей на тухнущую лампочку. Бригадир смотрит ему вслед, в нём что-то противится будущему, да что там — будущему, уже принятому решению. Он кричит резко, отрывисто, чтобы заглушить всякие сомнения:

— Селиван, иди сюда, диетчик!

Барончик возвращается гораздо быстрее чем сходил остановившись перед Упоровым, заискивающе улыбается:

— Прибыл по вашему указанию!

— У тебя инструмент есть?

— Все при нас, бугорчик. Дорогие сердцу вещи не играются…

— Краски, материал или холст для картины?

— Не твоя забота. Так я уже работаю у вас?

— Ираклии! — Упоров нашёл глазами Князя — Нам нужен людоед?

Грузин брезгливо оглядел фигуру Барончика и сказал, не переставая крутить гайки:

— Если вырвать зубы…

— Слыхал — вырвем зубы, если начнёшь мутить воду. Иди к Серякину и скажи — я не возражаю. К вечеру перед входом на участок должен быть лозунг. Дай придумаю…

— Русский с китайцем — братья навек! — подсказал Вазелин.

— Уже нет.

— Эйзенхауэра — в БУР!

— Помолчи, Вазелинчик, надо что-то роковое, чтобы мурашки по коже.

— Лично меня от этого трясёт, — Ольховский кивнул на теплушку, где висел лозунг: «Коммунизм — неизбежен!», — страшно подумать!