— Спасибо за науку, гражданин начальник.

— Да чо там, — засмущался не ожидавший такого ответа Подлипов и, расправив под ремнём гимнастёрку, добавил: — На то и поставлены, чтоб вас на путь наставлять.

Начальство знает все. Есть такое начальство, которое не только все знает, но и кое-что соображает, а главное — делает. Упоров не догадывался, что именно с таким начальством ему придётся столкнуться. Сперва он подумал — буду крутить дело с грузом, и был сбит с толку неожиданно приятным предложением:

— Садитесь!

Команда поступила от полковника с холёным лицом и бакенбардами, придающими ему сходство с героями Гоголя. На вид полковнику было лет пятьдесят. Впрочем, когда постоянно видишь перед собой измождённые лица потерявших возраст людей, судить о возрасте тех, кто находится на другой ступени жизни, сложно. Скорей всего, полковник — много старше. Несомненно другое — он был главным в просторном, отделанном под морёный дуб кабинете начальника лагеря.

Упоров сел. От непривычной мягкости и удобства обтянутого коричневой кожей стула почувствовал себя беспомощным, а запах одеколона «Красная Москва» сразу выделил его собственный запах, оказавшийся до тошноты неприятным.

«Должно быть, они нюхают тебя, как кусок падали. Живой падали»! — зло подумал зэк, перестав принюхиваться, даже испытал что-то похожее на превосходство в кругу одинаково пахнущих людей он был сам по себе.

Полковник с бакенбардами отодвинул жёлтую папку, переместил взгляд на заключённого. Ощупью, белой ладонью без мозолей нашёл золотой портсигар, достал папиросу, и сразу перед ним загорелась немецкая зажигалка расторопного Морабели. Он прикурил, продолжая рассматривать зэка через голубоватый дым.

— Вы действительно не принимали участия в убийстве старшины Стадника?

«Как же, как же, гражданин начальник, лично треснул в солнечное сплетение!» — протащил сквозь себя чистосердечное признание зэк и ответил, насупившись:

— Нет. Не принимал.

— Ваша мать была пианисткой, отец — боевой командир?

— Да, гражданин начальник.

— Что вас толкнуло на побег?

— Желание быть свободным.

Упоров заметил — из всех присутствующих нервничает один Морабели. Начальник лагеря стоит с отсутствующим видом у окна, рассматривая свой новый «газик».

Но зэк чувствовал — Губарь все контролирует и именно от него зависит результат разговора.

— Ограбление кассы было вам совершенно необходимо?

— Смалодушничал, за что и получил.

— Грехов много… хотя первопричина вашего заключения сегодня выглядит уже не столь убедительно.

Сказано так внезапно, что у Вадима перехватило дыхание.

— … Далее, что меня настораживает, следует целая вереница правонарушений.

Раздался стук в дверь, знакомый голос за спиной попросил разрешения войти.

— Заставляете себя ждать, Оскоцкий!

— На лесосеке — два трупа. Есть подозрение…

— Я не требую объяснений. Тем более в присутствии заключённого. Констатирую факт. Садитесь.

Полковник поправил причёску и продолжил как ни в чём не бывало:

— Возьмём хотя бы случай нападения на плацу на начальника режима. Возмутительно! И непонятно…

— Простите, гражданин начальник. Меня посылали на верную смерть, в зону, где мне хотели отрубить руки. Решил облегчить своими действиями задачу администрации.

— Ну-ну, если можно, подробней.

— В тюремной бане защитил женщину, после чего суки постановили на своей сходке отрубить мне руки. Очаева они же зарубили, значит, не зря обещаются…

— Бросьте вы строить из себя паиньку, Упоров! — решительно поднялся подполковник Оскоцкий. Его никто не остановил. — Речь идёт о драке в бане из-за дочери белогвардейского генерала Донскова, казнённого после войны в городе Харбине. Девица вполне достойна своего папаши. Мерзкое падшее существо. За лекарство для таких вот типов сожительствовала с доктором Заком.

— Этот горбун? Интересно!

— Позорная история! Заключённая Донскова отправлена в Озерлаг с соответствующей характеристикой. Что касается заключённого Упорова, мы располагаем оперативными данными о его связи с воровскими группировками…

— Можете говорить об этом в прошедшем времени. С ними будет покончено. У вас что-нибудь есть, Важа Спиридонович?

Грузин смотрел так, словно не слыхал вопроса, просто рассматривал зэка, испытывая при этом сожаление, а может быть — презрение. Говорить начал, медленно расставляя слова: