Эта изысканная дама по просьбе дочери согласилась учить меня французскому.

Первым делом она спросила, чего я жду от этого языка, поставив меня в тупик.

Было бы неправдой, ответь я, что просто хочу освоить язык Флобера и Жана Жене. Но ответить честно – для этого мне тогда не хватало ни ума, ни смелости.

А честный ответ был прост: я хотел быть таким, как Дидим. Как Конрад, как Минц, как Папа Шкура, наконец. Я хотел без дрожи входить в комнату, где полно чужих людей, понимать с полунамека подтекст разговора, легко переходить с английского на французский, любить Шекспира и Достоевского, носить пиджак, как Дидим, быть циничным, как Конрад, курить трубку, как Минц-Минковский, произносить «Шшаах», как Папа Шкура, курить, пить, улыбаться, как они, быть своим, не поступаясь собой, быть своим не только потому, что я сын Шкуратова, оставаясь при этом инородным телом, – этот статус меня устраивал, если он устраивал Шашу. Да, в конце концов – всё из-за нее, из-за Шаши.

Я не стыдился Благуши в себе, ее жители не вызывали у меня ни презрения, ни ненависти, однако, видимо, нечто в глубине моей души взывало к миру не обязательно лучшему, но обязательно новому, иному.

Тогда же я ответил иначе. Я выложил перед мадам Каплан книгу Сартра «Святой Жене, комедиант и мученик» и книгу Жене «Дневник вора» и сказал, что хочу прочесть эти книги и понять их, а может быть, и полюбить.

– Tres bon choix [37] , – сказала она. – Значит, от яйца до яблока. – Заметила, как я напрягся. – Из яйца вылупилась Елена Прекрасная, а яблоко подали на пиршественный стол, когда Одиссей перебил женихов Пенелопы. Вся история Троянской войны умещается между яйцом и яблоком. – Вздохнула. – Проще говоря, начнем с алфавита и закончим Сартром.

Черт возьми, подумал я, придется все-таки прочесть Гомера.

Моника жила в старом доме на улице де Бьевр, между набережной Монтебелло и бульваром Сен-Жермен, в огромной квартире на втором этаже.

Когда мы поднялись к ней, Моника спросила, голоден ли я, и, не дожидаясь ответа, предложила, сбрасывая в прихожей туфли и торопливо расстегивая пальто: «Давай по-русски, без предисловий», и успокоилась только после deuxieme acte de la piece d’amour [38] .

– У меня ни капли вина, – проговорила она расслабленно, водя пальцем по моему животу, – только арманьяк и кальвадос.

– Но мы – не герои Ремарка. И вообще не герои.

– Значит, арманьяк. Я сильно растолстела?

– Отвечать с подробностями?

Она фыркнула.

– Расскажи-ка лучше о своей Шаше.

– Она никогда не была моей, а теперь – тем более.

– Какие у нее глаза? Как у меня?

– Ну, у тебя глаза совсем не еврейские – лазурные. Среди 180 оттенков синего лазурный, наверное, самый яркий. А у нее – зеленые… желто-зеленые; а когда она смотрит на солнце, появляется коричневый оттенок…

– Merde d’oie, – сказала Моника. – По-русски – мердуа.

– Да, цвет гусиного говна. Но красивого говна.

– И что, расстались навсегда? Мама погибла, бабушка умерла, так ты еще и с любимой женщиной расстался, безоглядный мой бастардушка…

– Видимо, в глубине души я твердо уверен, что платой за гармонию станет превращение в чудовище. Я ее никогда не понимал – и, видать, никогда уже не пойму. Загадка, завернутая в секрет и укрытая тайной.

– Правда о загадках, которые нам задает внешний мир, заключается, вероятно, в том, что раскрытые загадки самоуничтожаются, и только неразгаданные могут нас питать и вести…

– И кто автор этих элегантных банальностей?

– Филипп Жакоте. В тех кругах, где я без устали вращаюсь, принято любить людей нераскрученных – вроде Жакоте, Мишо, Бланшо…

Арманьяк ударил мне в голову, но я продолжал пить.

– Хватит о ней, а то я только и делаю, что хороню, хороню ее и всё никак не могу похоронить. Расскажи о себе, о муже – какой он?

– По-русски ласковый и шаткий. – Моника вздохнула. – Сейчас он в тюрьме.

– Налоги?

– Ну что ты, Жан-Пьер – образцовый налогоплательщик, ответственный буржуа. Просто он оказался сумасшедшим. Он и его мать. Неужели в русских газетах ничего об этом не писали?

– Об этом – о чем?

– Дело о мумиях, или дело Марион де Клерк…

– Мумии… постой-ка, кажется, что-то писали… психиатр, убивающий пациентов и превращающий их в мумии… так это и есть твой ответственный буржуа? Новый мсье Верду? Помнишь «Мсье Верду»?

– У Чаплина мсье Верду пошел на преступление, чтобы содержать жену-инвалидку и маленького сына; мсье же Ландрю, мой муж, – человек состоятельный. Ты только посмотри на эту квартиру – она стоит многие миллионы франков. Да еще загородный дом. Ну и своя психиатрическая клиника. И его матушка Фелис. Видел бы ты ее… Эта баба всегда казалась мне чокнутой. Ну как может быть нормальной богатая женщина, которая всё свободное время отдает таксидермии!

– Чучельница, – сказал я, наливая себе арманьяк.

– А ее лицо… эта оскаленная маска… – Моника протянула мне свою рюмку. – Капельку.

Мы чокнулись.

– Жан-Пьера назвать совсем уж нормальным тоже было трудноватенько, но красив был – боже, как же он был красив!

– Красота дьявола?

– Ангела! И вот этот ангел на пару с маман убивает пациентов одного за другим, чтобы сделать из них мумии. Часами расписывает их красками, добиваясь… как бы это сказать… чтоб они были как живые…