Это было счастливое детство. Даже маленьким я это понимал. Понимал, что я получал от детства гораздо больше моих американских сверстников с их штампованными жизнями. Но внезапно все оборвалось.

Единственное, что мне запомнилось из того дня – это встревоженное лицо отца, отталкивающего от берега лодку и говорящего куда-то в пространство поверх моей головы: «Немедленно выводи машину, а я пока заберу Анри». Позади отца я вижу Озеро – но оно совсем не такое, к которому я привык и которое любил всем своим маленьким сердечком. Какое-то неправильное, искаженное, пугающее…

А потом мы оказались с мамой вдвоем, вдали от родных мест. Мама не перенесла тяжкой утраты и повредилась рассудком. У нее развились истеричность, которую она глушила алкоголем, и паранойя, из-за чего мы без конца переезжали, нигде не задерживаясь дольше, чем на год. Я пытался узнать у нее, что же тогда случилось, но для нее эти разговоры были табу. Она не только отказывалась рассказать, но и жестко пресекала любые мои расспросы о том времени и месте. Вероятно, она надеялась, что со временем я потеряю интерес и все забуду. Возможно, так и случилось бы, если бы не мои кошмары. С тех пор, как мы покинули озеро, они посещали меня если не каждую ночь, то несколько раз в неделю – точно. Лицо отца, его встревоженный взгляд поверх моей головы, и озеро позади него – неправильное, искаженное, словно вывернутое наизнанку. А еще гулкий монотонный бой барабана.

«Они утонули» - вот и все, что я когда-либо мог добиться от нее. Другого источника информации у меня не было, и постепенно я смирился с тем, что трагедия на озере останется для меня тайной за семью печатями. Смирился – да, но само наличие в моей жизни этой тайны отзывалось ночными кошмарами на протяжении двадцати лет.

– Слушай, ну ты же не первый человек на Земле, потерявший родных! – воскликнул как-то Чарли, в очередной раз разбуженный моими дикими воплями. Это было еще в те времена, когда вместо того, чтобы в молчаливом раздражении забрать одеяло и уйти досыпать на диван в гостиной, он приносил мне стакан воды с лимоном и сахаром, чтобы успокоить, и сухое полотенце, чтобы обтереть пот, - Почему бы тебе просто не принять это как данность?

– Понимаешь…., - ответил я тогда, стуча зубами о край стакана, - Все дело, наверное, в том, что я не видел, как они утонули. И не запомнил ничего, что как-то бы подтвердило этот факт. Ни поисковой операции с вертолетами и водолазами, ни поминок, ни скорбного возложения цветов на холмики могил, ни слов соболезнования. Вот он говорит, что заберет Анри, и это страшное озеро за его спиной, а следующее, что помню – это темное шоссе с мелькающими в свете фар указателями, залитое дождем лобовое стекло машины и мамино окаменевшее лицо.

– Так, может это… стресс там, и твой мозг, как это там… выключил эти воспоминания? – предположил Чарли, зевая.

Я видел, что ему уже порядком опротивели мои ночные концерты, поэтому лишь пожал плечами и не стал делиться самым сокровенным. Меня не оставляли в покое мысли, что, быть может, они и не утонули вовсе, раз я не помнил этого. Отец плавал превосходно, да и в тот день у него была лодка. Анри же по мастерству нырять и задерживать под водой дыхание превосходил даже индейских мальчишек. В то лето ему уже исполнилось десять, и он частенько оставлял меня с секундомером на скальном выступе, а сам рыбкой нырял в озеро, цеплялся за водоросли на дне и выныривал только тогда, когда я уже вовсю заливался слезами и звал маму, уверенный, что брат утонул. Что если… они не утонули? Что если в тот день у мамы просто поехала крыша, и она сбежала, прихватив меня? Что если у них с папой были какие-то проблемы, в которые мы с братом не были посвещены? Что если это от папы мама скрывалась всю жизнь? Мою заветную теорию нарушало лишь то, что оставался еще брат, которого она в этом случае тоже должна была забрать, но… Мама ведь была сумасшедшей, не так ли?..

Солнце за окном село, я включил свет и снова взял конверт в руки. Мой почтовый ящик отнюдь не герметичен, а пару дней назад прошла череда гроз с проливными дождями, которые обязательно размочили бы его, и чернила расплылись. Ничего такого я не заметил (даже оттиск печати, который смазывался и от легкого прикосновения пальца, был цел), а потому пришел к выводу, что письмо было (подброшено) доставлено совсем недавно – может быть, только вчера. Значит, даже если бабушка совсем плоха, время еще есть. Знать бы только, куда ехать! Название озера я совершенно не помнил, а мать скрывала его от меня, как и все остальное. Сейчас я прекрасно понимаю и ее странное поведение, и тягу к бутылке, и мотивы, побуждавшие ее долгие годы скитаться по стране, как перекати-поле. Но тогда я испытывал только злость и раздражение. Если бы была такая возможность, я бы тут же вытряс из нее нужный мне маршрут, отбросив насаждаемую годами «сыновнюю покорность». Но трясти, увы, было некого. Мама уже четыре года как покоилась на местном кладбище под чахлым орешником. Сейчас я понимаю, что косвенно в ее смерти виноват именно я! Когда она стала совсем плоха, я определил ее в психиатрическую клинику. Лечение не помогало, мамина паранойя в закрытом учреждении возросла многократно, но я стал взрослым, я устал бегать и устал потакать ее безумию, поэтому оставался глух к ее мольбам. В конечном итоге, она все-таки сбежала. На тот свет.

Я изо всех сил напряг память. Что-то было в названии озера связано с оленями! Открыв на ноутбуке карты, я внимательно изучил всю территорию Великих Озер, но ничего подходящего не приметил. Была «Оленья тропка» - речушка на границе, был «Олений Дол» - город далеко за территорией Великих Озер - и это все. Фотографии со спутников так же ничего не затронули в душе. Вскоре, утомленный, я отправился спать, а песнь ночных сосен, как обычно быстро убаюкала меня.

Мне снилось то самое Озеро, окруженное со всех сторон скалами. Солнце, садящееся за гребнем одной из них, ложилось теплыми полосами на его воды и каменистый берег. Снилась деревушка, расположившаяся у самой воды – ладные деревянные и глинобитные домики - и красивый веселый народ, проживающий в ней. Снился бабушкин дом – просторная вилла, задним краем цепляющаяся за скалы, а передним - выпирающая далеко вперед над поверхностью воды и подпертая множеством массивных, покрытых тиной и ракушками свай. Я видел Анри, убегающего по берегу прочь с ватагой местных ребятишек. Видел совершенно непохожую на себя – спокойную и счастливую – маму, собирающую в широкополую соломенную шляпу ягоды ежевики. Видел и бабушку – высокую и худую, в длинном темном старомодном платье с белым кружевным воротничком вокруг жилистой шеи. Бабушка во сне сидела на широкой террасе в лучах заходящего красного солнца и держала на коленях обтянутый кожей массивный барабан.

«Хочешь ударить в него, крошка Пьерри? Беги тогда за молотком».

Последнее, что явилось мне – это обычный мой кошмар. Встревоженное лицо отца и его слова, направленные поверх моей головы: «Немедленно выводи машину, а я заберу Анри». За спиной отца простиралось Озеро. Но непонятным образом искаженное, неправильное, растерзанное, внушающее ужас.

Я резко сел на кровати, крича по своему обыкновению и хватая ртом воздух. Обычно этот кошмар на весь день выводил меня из равновесия, и я не мог ни работать, ни думать, ни есть. Но на этот раз, как только сердцебиение утихло, а дыхание выровнялось, я торопливо поднялся и почти бегом направился к ноутбуку.