Порой стены сближались, и свет доставал до них. Александр, не замедляя шаг, с вялым любопытством оглядывал бесчисленные барельефы. Все они относились к доклассическому периоду и представляли собой изображения главных и второстепенных богов, глядящих в направлении спуска. Ото всех остальных изображений их отличало то, что божества были коленопреклоненными и почтительно склонившими головы.

Среди прочих, он узнал коротышку Чаака в сложном головном уборе и с круглым щитом в руке, Панахтуна – с традиционно воздетыми к небесам руками, Эк Чуачаса с тяжелым мешком за спиной – бога-покровителя торговли, Юм Каакса с целой охапкой кукурузных початков в искривленных руках…

Изображения постепенно отдалились, снова погрузившись во мрак, но Александр продолжил путь по центру галереи, не стремясь разглядеть их. Он и так уже понял, что стены представляют собой сцену всеобщего божественного преклонения. И даже не сомневался, чье изображение ждет его в конце пути – либо Ицамны, либо самого Хунаб Ку. Но это его мало интересовало. Он был уверен, что там же – внизу – он найдет и профессора. И сможет задать ему простой вопрос. Почему он бросил его беременную жену умирать на холодном камне? Искалеченную. В родовых муках.

Спустя примерно час неспешного шага, он обратил внимание, что стало светлее. Он снова видел изображения на стенах, несмотря на то, что галерея больше не сужалась. Свет не был похож на факельный, скорее напоминал мягкое сияние весеннего луга на закате. Он отбросил почти погасший факел и двинулся дальше.

Альфонсо.

Первый восторг быстро сменился тревогой и даже физической болью. Если бы он мог, то раскидал этих шлюх и дал дёру. Но он не мог. Все его члены, за исключением того, что колом стоял между ног, были вялыми, как разваренные макаронины. Прикосновения полных грудей к плечам и лицу, гладких, горячих ладоней к массивному, покрытому густым черным волосом, животу, больше не будили романтических ощущений. Он почти их не замечал, сосредоточившись только на том, что происходило ниже – между его бедер. Схожие ощущения он испытывал разве что в подростковом возрасте, во время эротических снов, оканчивающихся мучительной поллюцией, когда пенис без конца пульсировал и пульсировал, выплевывая незрелую, комковатую сперму, и никак не желал успокоиться.

Руки, орудующие над его членом, не останавливались ни на секунду. Поначалу он, гордый собой, вел счет, но почти сразу сбился и не знал, сколько раз уже кончил. Он бы и рад был остановиться, но, когда «жезл его страсти», казалось, приказал, наконец, долго жить, горячие цепкие ладошки сменились чьим-то тесным, жадным ртом, и все закрутилось по новой. Раз за разом.

Он умолял остановиться, но пленившие его женщины не знали пощады. В конечном итоге, очередная бурная эякуляция сменилась неконтролируемыми судорогами и непродолжительным, но глубоким обмороком.

…

Очнувшись, он ощутил долгожданный покой, но поборол желание немедленно подняться и осмотреться, боясь снова привлечь к себе внимание женщин. А потому, не меняя темпа дыхания, прислушался к окружающему миру.

Казалось, его постель из леопардовых шкур мерно покачивается на волнах. По бокам слышался шорох многих пар ног. Он приоткрыл один глаз и увидел плывущий мимо каменный свод. Значит, его несут куда-то…

Может, прибыла помощь? Медики, полиция, сияющие в ночи мигалки! Репортеры скоро будут бежать следом за его носилками, пытаясь взять первое – самое горячее – интервью. Он забеспокоился, обшаривая себя онемевшими, слабыми руками. Черти! Даже не прикрыли!

Переживая, что придется давать интервью в столь неприглядном виде, он завозился и вдруг увидел впереди что-то вроде сияющего золотистого водопада, спадающего подобно кухонным шторам из бусин.

Дурное предчувствие еще не успело закрасться ему в душу, как с ног до головы его окатило водой. Все тело словно пронзили тысячи иголок. Впрочем, боли не было, лишь слабое покалывание, как будто его густо намазали эвкалиптовой мазью.

В голове за миг промелькнули все самые счастливые моменты в его жизни – первая поездка с родителями и братом в Дисней Лэнд; горячо любимая бабушка, которая всегда утверждала, что «Альфи ждет большая судьба»; первая девушка, которая, краснея, согласилась на свидание – ее темные мягкие волосы, пахнущие ромашкой, в которые он после зарывался лицом; вечеринка с самыми близкими друзьями на природе; запах жареных колбасок и пива.

Альфонсо оцепенел и, хотя обрушившийся на него дождь был невесом и мимолетен, еще несколько минут не мог прийти в себя, остро переживая былое счастье и мучаясь неведомой прежде ностальгией.

А когда ощущения стали отпускать, он понял, что никакое интервью ему не грозит. Над головой действительно раскинулось долгожданное звездное НЕБО. Только морщинистое, будто только что вытащенная из сушилки, мятая, расшитая блестками простыня. Тут и там вспыхивали зарницы, появлялись трещины, заломы и провисы. Широкий рукав Млечного Пути, цветом напоминающий несвежий синяк, опасно накренился, грозя вот-вот врезаться в Землю и держась только тем, что грузно навалился на ветви титанического, немыслимого по своим размерам Дерева – единственного, что росло в бесконечном поле, через которое его несли. Травы, будто в такт чьему-то мощному дыханию ложились то прочь от Древа, то вдруг поднимались и замирали на мгновение, чтобы тут же склониться в сторону Его.

Альфонсо заворочался, пытаясь сесть. Несущие почувствовали его движение и мягко опустили носилки на траву. Его окружали те самые – вымазанные с ног до головы черной краской – похожие на сгустки мрака фигуры. Косматые, длинноволосые головы; неподвижные глаза, похожие на гальку. Тускло поблескивали на черной коже золотые браслеты, нагрудные и головные пластины и перья квезаля, тоже выкрашенные в черный.

Пачкая его, они бережно помогли ему подняться и повели вперед – к Дереву. Оглушенный, измученный и изумленный, он было покорно поддался им, но вдруг резко затормозил, заметив прямо напротив Дерева, едва виднеющийся в густых сочных травах, высокий с округлой верхушкой камень – без сомнения жертвенный!