Вообще-то у меня свой фонарь, плюс запасной тонкий фонарь-карандашик в нагрудном кармане, но включать лень, посижу в темноте.

Нашёл себе стул, пока свет не исчез полностью, придвинул его к обшарпанному, некогда солидному столу, со скрипом сел. Чертовски холодно, особенно без движения. Прикрыл нос и рот тряпичной маской. Иногда на ветру так делаем. Подремать, что ли? Нет. Нельзя спать на морозе, зима приснится, замерзну.

В былые времена человек в таких условиях лез в телефон. Соцсети, новостные ленты, игры. Само собой сейчас этого нет (только некоторые смартфонные игры готовы работать в режиме оффлайн). На иных компьютерах и ноутбуках сохранились электронные книги, игры, музыка и фильмы. Теперь они — настоящая ценность. Наш хакер их индексирует, сохраняет и делает копии. Коллекция постепенно растет. По каким-то причинам далеко не вся электроника пережила обледенение и морозы.

Где ж их босс?

Исходил из того, что вояки вертикально структурированы и даже если часть начальства пропали или погибли, оставшиеся в живых сохранят прежние порядка и иерархию. Логика в этом — новых правил нет, придерживайся старых. Если, конечно, это не убивает тебя.

В дальнем краю коридора хлопнула дверь, громыхают торопливые шаги. По звукам — двое. Ледниковый период здорово развивает восприятие. Так сказать — по мере удаления цивилизации.

— Фамилия! — громыхнула грузная фигура офицера, который плюхнулся рядом со мной, поставил керосиновую лампу на стол, негромко нечленораздельно рыкнул бойцу «вернуться на пост», потом уставился на меня усталыми сердитыми глазками.

— Старший лейтенант полиции Осоедов. Сейчас вроде как отставке. Или Антон Странник-один.

— А я… это. Зови меня Майор.

— С большой буквы «Мы»?

— С самой огромной. Задаю вопрос ребром. Хуле тебе тут надо, старлей и о какой жизни и смерти говорил Воскобойников?

Для убедительности Майор достал из-за пазухи пистолет (это оказался новенький пистолет Ярыгина «Грач»), с грохотом положил на стол по правую руку. Потянулся, стул протестующе скрипнул, достал сигареты, дешевую зажигалку, не торопясь закурил. Мне не предложил.

Я вздохнул, достал из кармана свой вальтер, уложил на столе так чтобы чуть что схватить, сложил на столе руки «пирамидкой».

Собеседник недовольно скосил глаза, крякнул, глядя на мой пистолет, но промолчал.

— Майор. Надо мне — оружие.

Офицер чуть сморщил лицо, но продолжил молчать.

— В двух словах. Я из города. Мы, если точнее. Нас, выживших, около ста человек. И нам угрожает не иллюзорная опасность. Вы знаете о ситуации в центре и на окраинах? Или из своих болот не выползаете?

— Наши дела тебя не касаются, пиздюк.

— Вы воевали?

— Тебе-то какое дело?

— Такое. Я не воевал. В армии не служил. И всё же за последний месяц убил человек двадцать. Может, больше. Честно говоря, не считал, и покойники не приходят ко мне перед сном. Это я к чему, Майор Гром. У нас там жопа. Жопенция. Жопищща. Жопецкий. Жопенштрейн. Больше нет власти. Анархия. Смерть. У нас там бандиты, гопники, банды отморозков. Людей убивают, грабят, похищают, насилуют, даже маленьких девочек. Их выкидывают на снег. Гопники забавляются, вспарывая животы людям и вытаскивая их кишки, разматывая ещё теплые, по снегу. Смеясь. Потому что их больше никто не может остановить. Мрази, маргиналы, банды, отбросы общества. Их много, по меньшей мере, тысяча человек. И никто не может им ничего противопоставить. То, что мы смогли пощипать пару банд, не в счёт. За моей спиной сто человек. Им нужна помощь. Защита. И что-то мне подсказывает, что, если я попрошу вмешаться, ты нихуя не поможешь. Потому что без приказа не станешь действовать. А приказа, получается, нет. Сколько вас ещё осталось в живых?

— Не твоё дело.

— Моё. Ты, сучий потрох, моя армия, — его глаза полыхнули гневом, но лицо осталось спокойным. — А я твой народ. И твой народ гибнет. И если ты не придешь мне на помощь, то хотя бы продай оружие.

Майор спокойно продолжал курить, прищуривая глаза от дыма, стряхивая пепел в банку с надписью «Красная фасоль. Скатерть-самобранка».

— Доложи обстановку, старлей. В целом.

Выдохнул. Принялся неторопливо рассказывать, как день за днём снега становилось всё больше, а цивилизованности всё меньше. Про землетрясение, как укрылись в цеху, утеплили его, как Иваныч построил внутри всё для выживания, про нападения гопников, забитого монтировкой водителя, застреленного Аяза, Алика, про найденные продукты, дрова. Майор достал вторую сигарету, предложил мне, я отказался.

Рассказ мой был скомканным (и говорил далеко не всё), но картину давал. Он слушал, как будто этот месяц просидел в бункере и смотрел гротескные сериалы про корейских подростков. Молчал. Майор мог бы быть великим психологом, потому что умел внимательно слушать, хотя в нем отсутствовала даже толика уважения к собеседнику.

Ожидал, что он в ответ поделится, что у них тут за ситуацию, спят ли в казарме две-три роты или солдат Воскобойников единственное, что осталось от военной мощи части. Но он просто молчал.

— Майор. Если у вас тут остались солдаты. У меня есть информация о длительности зимы. Она продлится тысячу шестьсот дней. Примерно. Я предлагаю на обмен три тонны зерна и муки, ткань, мелочевку и пятьдесят литров самогона. Не думаю, что в части были шикарные запасы. Значит, вам нужно продовольствие или вы просто умрёте от голода и вот это, действительно вопрос жизни и смерти.

Он впервые кивнул, и это было хотя бы отдаленно похоже на переговоры.

— Чего просишь за свою жратву, старлей?