Шрифт:
Когда она пришла в себя, то изумилась… Перед ней на подставке была уже готовая фигура: голова с кучей вьющихся волос, глаза, нос, рот, уши. Эльза поглядела на плечи, затем ниже и смутилась очертанием бюста.
«Это же не с меня… Это он сам… подумалось ей. Да и лицо не мое».
Но затем она догадалась, что кукла еще далеко не готова, недаром же ей придется еще неделю сидеть перед художником.
Наконец, Монклер отбросил свой инструмент, закурил сигаретку и, оглядывая острым взглядом и девочку, и то, что вылепил, вымолвил:
– Началом я доволен. Ну-ка, сядьте ко мне профилем. Хорошо! поверните ко мне голову… Смотрите на меня… Наклоните немножко голову! Нет, не так!.. На левое плечо… Нет, не так! Погодите…
Монклер подошел к ней, взял ее руками за голову и точь-в-точь так, как часто брал ее отец, чтобы поцеловать. Кроме отца никто никогда этого не делал и Эльза смутилась. Монклер заметил что-то в ее живом, легко изменяющемся лице и серьезно произнес:
– Voyons! Voyons! [270] Надо привыкать! Что вы все стесняетесь! Если сейчас так, то, что же будет потом? Поймите, дитя мое, вы для меня ни девочка, ни женщина, ни человек! Вы просто предмет, который мне нравится так же, как вам понравился вид с балкона. Вы, как я вижу, более развиты умственно, нежели физически. Я не верю, что вам уже шестнадцать лет, как говорит графиня.
270
Ну, что вы! (франц)
– Мне и шестнадцати нет!
– Ну, так это может быть потому, что вы не француженка.
– Я – француженка… Такая же, как и вы.
– Да, но не совсем… Ведь вы же креолка?
– Ну, так и что же из этого! – вспыхнув, раздражительно выговорила Эльза. – Чем же я виновата?
Монклер удивленно смотрел на Эльзу, ничего не понимая, но и любуясь страстным от гнева лицом.
– Не виноват же мой отец, что он…
Эльза не договорила и отвернулась от взгляда художника.
– Да никто вам ничего такого не говорит. Ничем вы не виноваты. Масса женщин пожелали бы быть такими же виноватыми. Что-то я не понимаю. Чему это вы обижаетесь? Объяснитесь!
Но Эльза молчала, насупившись, и Монклер пробурчал себе под нос:
– Drole de pistolet! [271]
Затем, намочив и выжав холст, он начал плотно укрывать свою работу.
– Ну-с, вы свободны. Перед обедом я сегодня вряд ли позову вас опять. Начало всякой работы меня утомляет больше всего. Итак, до завтра, ma Psyche! [272]
Глава 21
В первые три дня своего пребывания в замке Эльза вполне оправдала носимое ею прозвище. Она вела себя, как дикий зверок, и именно как газель, то есть зверек чуткий, пугливый, робко озирающаяся огненными глазами вокруг себя и с грациозной быстротой вмиг уносящийся от всякой опасности, иногда лишь кажущейся…
271
Чудачка! (франц)
272
моя Психея! (франц)
Впрочем, Эльза-Газель стала настоящей дикой газелью среди обитателей замка почти поневоле и в силу обстоятельств. С вечера первого же дня она почуяла около себя трех врагов, одинаково опасных, хотя каждый действовал на свой лад.
Художник по два раза в день призывал ее к себе, творя с нее «куклу»-изваяние в натуральную величину… Голова и лицо уже начинали поражать сходством…
Но у коричневой куклы из глины, которая была так удивительно на нее похожа, был, однако обнаженный стан, голые руки и ноги… Эльза только изредка, совестливо или обиженно, тайком и искоса, взглядывала на работу художника… и тревожилась, стыдилась, оскорблялась и недоумевала… Девочке чудилось, что художник поступает нечестно по отношению к ней. Ведь было же условлено между артистом с графиней и ее матерью, что Монклер будет лепить из глины только ее голову. Впрочем, он это и делает! Всякий раз он был занят одной отделкой лица… А тело он на второй день вылепил без нее, «сам», то есть выдумал, сочинил…
«Да… Сам… Сам! – повторяла Эльза про себя. – Это все не с меня… У нее только лицо мое».
А между тем, от этого соображения ей было не легче. Девочке все казалось в будущем нечто, чем ей грозят. Ей, как чуткой газели, слышалась или чудилась опасность, еще пока укрытая утесами и ущельями, но уже приближающаяся к ней… Все же, надо быть наготове…
Монклер был добродушно ласков с Эльзой, старался, как бы понравиться ей, и стать ее хорошим приятелем, он постоянно угощал ее сластями, за которыми посылал в Териэль, шутил с ней и изыскивал все на свете, чтобы смешить ее… В его обращении не было и тени ухаживания. Он добивался простого дружеского расположения девочки, добивался быть с ней en camarade [273] .
273
в качестве товарища (франц).
Но именно в этом старании, неумелом или неискусно скрытом, и чудилась Эльзе опасность. В этом всячески навязывающемся друге она предвидела своего врага. У него, очевидно, было что-то на уме и что-то для нее враждебное!
Второй человек, на которого косилась Эльза, был сам граф. Старик, лишь изредка встречая ее в замке и раза два встретив в парке вместе с субреткой, любезно заговаривал с ней, говорил по нескольку слов и удалялся… В пустых незначащих словах не было ничего особенного. Но взгляд старого графа, его слащавые глаза, окруженные морщинами, смущали девочку. Она сама себе не верила и спрашивала себя, не грезится ли ей то, что она видит в них. Неужели и граф Отвиль, знатный и богатый человек, важный землевладелец и депутат от их округа… может походить на людей вроде…
«Ну, хоть вроде урода и нахала Филиппа!» – невольно сравнивала Эльза.
И против воли, девочке постоянно казалось, что во взглядах, украдкой бросаемых на нее важным владельцем замка и депутатом, было что-то такое же отвратительное, что раздражало ее в рабочем с мельницы.
Однако Эльза, размышляя о графе Отвиле, постоянно уверяла себя, что она ошибается, и что старик неумышленно «противно смотрит». Тем не менее, раза два, завидя в парке старого графа и будучи одна, Эльза искусно избежала встречи и разговора с ним.