Это было довольно близко к правде. Я вспомнил о своей молитве — о сделке с Богом, — но вспомнил и о том, как мы позвонили в начальную школу Стивенса с ложным сообщением о взрыве. Берти казалось, что это самая смешная шутка на свете, но все, о чем я мог думать в ту ночь, когда мой пьяный отец храпел в соседней комнате, было то, что мы перепугали целую кучу людей, в основном малышей.

Пока я молчал, мистер Боудич внимательно наблюдал за мной.

— Значит, искупление, — сказал он. — Интересно, за что?

— Вы дали мне хорошую работу, — сказал я, — и я благодарен вам. Вы мне нравитесь, даже когда ворчите, хотя признаюсь, что тогда это немного сложнее. Все остальное — просто вода под мостом.

Он подумал об этом, а потом сказал то, что я до сих пор помню. Может быть, потому что моя мать погибла на мосту, когда я сам ходил в школу Стивенса, а может, просто потому, что это показалось мне важным и кажется до сих пор.

— Время — это вода, Чарли. Жизнь — только мост, под которым она течет [105] .

Время шло. Мистер Боудич продолжал ругаться, а иногда и кричать во время сеансов физиотерапии, и это так огорчало Радар, что Мелиссе пришлось выставлять ее на улицу перед началом тренировки. Сгибать ногу по-прежнему было больно, очень больно, но к маю мистер Боудич мог согнуть ее на восемнадцать градусов, а к июню — почти на пятьдесят. Мелисса начала учить его подниматься на костылях по лестнице (и, что еще важнее, спускаться без фатального падения), поэтому я перенес его таблетки на третий этаж. Я спрятал их в старом пыльном скворечнике с резной вороной наверху, от которой у меня мурашки бежали по коже. Мистеру Боудичу было легче передвигаться на костылях, и он начал сам обтираться губкой (он называл это «ванной шлюхи»). У меня больше никогда не было случая подтереть ему задницу, потому что по дороге к туалету больше не случалось несчастий. Мы посмотрели на моем ноутбуке все старые фильмы, от «Вестсайдской истории» до «Маньчжурского кандидата» (который оба любили). Мистер Боудич заговорил о покупке нового телевизора, что показалось мне верным признаком того, что он возвращается к жизни, но передумал, когда я сказал ему, что это означает либо подключение к кабельной сети, либо установку спутниковой антенны — других вариантов просто не было. Я приходил в шесть каждое утро и без бейсбольных тренировок или игр (тренер Харкнесс бросал на меня косые взгляды каждый раз, когда мы сталкивались в школе) возвращался на Сикамор, 1 к трем часам или немногим позже. Я каждый день был занят чем-то, главным образом уборкой, что меня не смущало. Полы наверху были чертовски грязными, особенно на третьем этаже. Когда я предложил почистить водосточные желоба, мистер Боудич посмотрел на меня как на сумасшедшего и сказал, чтобы я нанял для этого специальных людей. В итоге я вызвал рабочих из городского управления, и как только желоба были прочищены и мистер Боудич (он наблюдал за этим с заднего крыльца, сгорбившись на костылях, а его пижамные штаны надувало ветром) остался доволен качеством работы, он дал мне указание нанять их для ремонта крыши. Увидев смету на это, он велел поторговаться («Разыграй карту бедного старика», — сказал он). Я поторговался и сбил цену на двадцать процентов. Те же специалисты по ремонту установили пандус перед крыльцом (которым никогда не пользовались ни мистер Боудич, ни Радар — она этого боялась) и предложили заодно поправить безумно перекошенную плиточную дорожку от калитки к крыльцу. Я отказался от их услуг и сделал это сам. Еще я заменил искореженные и треснувшие ступеньки переднего и заднего крыльца с помощью нескольких видеороликов на «YouTube». И весной, и летом в доме наверху Сикамор-стрит шла постоянная уборка. Миссис Ричленд было на что посмотреть — и она смотрела. В начале июля мистер Боудич вернулся в больницу, чтобы снять фиксатор, на несколько недель опередив самые оптимистичные прогнозы Мелиссы. Когда она сказала, как гордится им, и обняла его, старик в кои-то веки растерялся. По воскресеньям после обеда приходил мой отец — по приглашению мистера Боудича, без моего ведома, — и мы играли в джин-рамми на троих [106] , в котором мистер Боудич обычно выигрывал. По будням я готовил ему что-нибудь поесть, спускался с холма на ужин с отцом, потом возвращался в дом мистера Боудича, чтобы помыть его немногочисленную посуду, погулять с Радар и посмотреть фильмы. Иногда при этом мы ели попкорн. Как только фиксатор сняли, мне больше не нужно было ухаживать за булавками, но я должен был содержать в чистоте заживающие ранки в тех местах, куда вставлялись штифты. Еще я надевал на его лодыжки большие красные резинки и заставлял сгибать ноги.

Это были хорошие недели — по крайней мере, в главном. Но не все было хорошо. Прогулки Радар стали короче — скоро она начинала хромать и поворачивала домой. Ей было все труднее подниматься по ступенькам крыльца. Однажды мистер Боудич увидел, как я заношу ее наверх, и велел не делать этого.

— Не надо, пока она может делать это сама, — сказал он.

Иногда на краю унитаза оставались пятна крови после того, как мистер Боудич мочился, что занимало у него все больше времени.

— Давай, выдави хоть что-то, бесполезная дрянь, — услышал я однажды через закрытую дверь.

Что бы ни должна была делать «Линпарза», дела у нее шли не слишком хорошо. Я попытался поговорить с ним об этом — спросил, почему он так усердно работает, чтобы встать на ноги, если не собирается бороться с «тем, что у него в самом деле не так» (это был мой эвфемизм), и он велел мне думать о своих проблемах. Но в конце концов, его убил не рак. Это был сердечный приступ, только не совсем.

На самом деле это был чертов сарай.

Однажды — кажется, в июне — я снова поднял тему золота, хоть и косвенно. Я спросил мистера Боудича, не беспокоится ли он по поводу маленького хромого немца, особенно после того большого груза, что я отвез ему, чтобы мистер Боудич мог оплатить свой больничный счет.

— Генрих безопасен. Он ведет много дел в своей задней комнате, и, насколько я знаю, никогда не вызывал вопросов у правоохранительных органов. Или у налоговой службы, что было бы более уместно.

— А вы не боитесь, что он кому-нибудь скажет? Я имею в виду, может быть, он ведет дела с людьми, у которых есть горячие бриллианты на продажу, грабителями и тому подобными, и он, наверно, помалкивает об этом, но шесть фунтов чистого золота — совсем другое дело.

Он фыркнул:

— Рисковать той прибылью, которую он получает от наших с ним сделок? Это было бы глупо, а уж глупым Вилли Генриха никак нельзя назвать.

Мы сидели на кухне и пили кока-колу из высоких стаканов (с веточками мяты, которая росла возле дома со стороны Пайн-стрит). Мистер Боудич бросил на меня проницательный взгляд со своей стороны стола.

— Я думаю, ты вообще-то хотел говорить не о Генрихе. Похоже, ты думаешь о золоте и о том, откуда оно берется.

Я не ответил, но он был прав.

— Скажи мне кое-что, Чарли. Ты ведь ходишь туда иногда? — Он указал на наверх. — Заглядываешь в сейф? У тебя возникает желание посмотреть, что там. Не так ли?

Я покраснел.

— Ну…

— Не волнуйся, я не собираюсь тебя ругать. Для меня то, что наверху, — просто ведро с металлом, которое с таким же успехом может быть наполнено гайками и болтами, но я ведь старик. Это не значит, что я не испытал его очарования. Скажи, ты ведь запускал туда руки?

Я думал было солгать, но в этом не было смысла. Он бы узнал.

— Да.

Он все еще смотрел на меня тем же проницательным взглядом, прищурив левый глаз и приподняв кустистую правую бровь. Но уже улыбался.