Это совещание было совсем не похоже на то, что происходило в Мариуполе всего три месяца тому назад, в день боя "Революции", но и сам Васька был не прежним - на много лет, а не месяцев старше, на много походов опытнее. Он слушал внимательно и спокойно.

Говорили мало. Только один вопрос стоял в порядке дня. Боевое ядро флотилий состояло из девяти канлодок. Она была вдвое сильнее, чем при Обиточной, и воля к победе на ней была не меньшей, но сумеет ли она пройти заграждение?

– Сумеет!
– горячился Безенцов. Щеки его были поморожены и мертвенны, глаза горели.
– Противник прохода засыпать не мог. Откуда ему знать, что проход именно у косы?

– Откуда?
– поднял брови комиссар и не спеша отхлебнул чаю.
– Пробовали белые после нас прямиком войти в Мариуполь, потеряли на заграждении три тральщика и застопорились... Слыхал, как все-таки вошли?

Лицо Безенцова будто еще сильнее побелело, но осталось бесстрастным.

– Не слыхал. Агентурными сведениями не располагаю.

– Нашим Белосарайским каналом - вот как! Сволочь их одна из порта на шлюпке встречать пошла!

Вздрогнул Безенцов, или это только показалось? Васька наклонился и не отрываясь смотрел. Глаза напрягались, точно на походе, даже болели виски, но сквозь синий дым лицо врага оставалось непонятным.

– Все равно, - сказал Безенцов. В голосе его была та же горячность. По голосу тоже ничего нельзя было узнать.
– Все равно это дела не меняет. Предал, конечно, местный житель. Мариуполец какой-нибудь. Видел, как мы ставили, и потом ходил - и рассказал. А про Кривую рассказать не мог, потому не видел. Я утверждаю, что проход чист. Мы можем пройти и должны!

– Зачем?
– тихо спросил командующий.

– Как так - зачем? Для выполнения нашей основной задачи - разгрома противника на море. Раскатаем, а потом ударим по флангу его армии. Парализуем все неприятельское наступление.

Командующий прищурился:

– Раскатаем, говорите? Ударим? Хорошие слова, только слишком дорого станут. Кораблями придется платить и еще людьми.
– Его папироса потухла. Он потянулся за спичками, повертел их в пальцах и положил на место.
– Глупости все это, молодой человек. Одним флотом сухопутным силам все равно ничего не сделаешь. Постреляем по берегу - и никакого толку.

– Больше будет толку, когда замерзнем в чертовой бутылке? Когда с того же берега голыми руками заберут?

– Голыми не смогут, - вслух подумал Сейберт.- Пальцы запросто отмерзнут.

– Не паясничай!
– И Безенцов даже помахал кулаком в воздухе.
– Я за нападение, потому что другого выхода у нас нет. За прямой удар в лоб, потому что только в нем наше спасение.

Тогда, на совещании в Мариуполе, Безенцов был слишком осторожным, а теперь напролом в бой лез... Васька усмехнулся. Новых доказательств измены Безенцова ему не требовалось. Одно только было неясно: куда сейчас гнет? К чему руками машет? И сразу же пришел ответ: хочет флотилию на минах зарезать.

Васька не вскочил. Теперь он умел держаться. Прежде всего: что скажет командующий? Неужели поддастся? От такой мысли холод нахлынул, несмотря на близость радиатора, и сердце пропустило удар.

– Истерика, сударь, - сказал командующий и обе руки положил на стол.
– Мы остаемся здесь. Пусть белые сами нападают, если хотят.

– Правильно, - поддержал командир, а Сейберт через стол похлопал Безенцова по плечу:

– Прими аспирину, ляг спать и вспотей.
– Потом повернулся к командующему: o- Белые, кстати, не нападут. Слишком холодная вода.

Командование было в порядке. Никакие безенцовские штуки не могли навредить. Сразу стало тепло и спокойно, так спокойно, что захотелось закрыть глаза. Когда он снова их раскрыл, в кают-компании было темно. Совещание уже кончилось. В освещенном квадрате двери своей каюты стойл комиссар флотилии, а перед ним во всю ширину коридора Дудаков.

– Расскажи, - попросил Дудаков, и комиссар пожал плечами.

– К тому, что я на собрании говорил, ничего особого. Звали прохвоста Манганари, и он планы какие-то вез. Однако по дороге свалился за борт и вместе со всеми бумагами - камнем на дно. Пьяный был. Белых провел его помощник, что на веслах сидел. Вот все.
– И, помолчав, добавил: - Это подпольщики наши пишут.

– Так, - ответил Дудаков.
– Все, говоришь? Все так все. Спокойной ночи, комиссар. Мне в разведку.
– За руку попрощался и ушел.

Дверь в каюту комиссара закрылась. В темноте Дудаков прошел вплотную к Ваське, задел его локтем, но не заметил. Уже на трапе почему-то пробормотал:

– Манганари.
– И потом: - Дача Манганари.

"Манганари", - про себя повторил Васька. Где-то он слышал эту фамилию, но где и когда, припомнить не мог. Впрочем, сейчас вообще нельзя было думать. Голова гудела вроде парового отопления. Тело ломило от неудобного табурета. Сейчас нужно было спать, но непременно лежа.