У Ролло было гордое и счастливое лицо. Глаза горели жестким, решительным светом.

– Теперь у меня есть мой наследник, пусть и христианский, и видят Боги, теперь мне есть, для кого завоевывать королевство!

Сразу после Пасхи, весной 911 года в местечке Тросли близ Суассона был созван всефранкский собор духовенства. Посвящался он церковной реформе, которую называли Клюнийской, ибо изначально она началась в бургундском городке Клюни. На соборе предстояло решить вопрос об очищении Церкви и монастырей от пагубного мирского влияния.

Епископ Руанский Франков прибыл в Тросли одним из последних. Он знал, что среди франков он был словно чужак, и они поглядывают на него с сомнением и недоверием. Ведь он был главой христиан в подвластных норманнам землях, но роскошь его сверкающей двурогой митры, переливы золотого шитья ризы, благоухание заморских благовоний, исходившее от этого тучного, надменного прелата, – все говорило, что христианину Франкону совсем неплохо живется под властью язычника Ролло.

– Иуда, – шептались одни.

– Нет, он поразительно хитер, и сам Роберт Парижский покровительствует ему.

– Ничего подобного! Этот руанец умыл руки, как Понтий Пилат, и ему и дела нет ни до язычников, ни до христиан. Он думает лишь о своем брюхе и стяжательстве.

Франкон никак не реагировал на эти обвинения. Вместе с другими духовными особами и, так называемыми светскими аббатами, а по сути знатными мирянами, которые распоряжались монастырями как своей собственностью, Франкон восседал в зале капитула [20] и слушал речи реформаторов, иногда позволяя себе даже вздремнуть, пока сидевший рядом молодой аббат из Суассона не будил его, когда он начинал похрапывать.

Франкон вскоре понял, что этот аббат приставлен к нему. Он всегда садился подле епископа, ходил за ним, даже отведенные им покои находились рядом.

«Где я мог его видеть раньше?» – гадал Франкон.

У суассонца были приятные черты лица, миндалевидные темные глаза с длинными как у девушки ресницами, крупный, но правильной формы нос с легкой горбинкой; ростом высок, ладно скроен. Мог бы и красавцем считаться, если бы не безобразивший его страшный шрам – багровая впадина с неровными краями, оттягивающая вверх уголок рта, словно в презрительной усмешке. Черные, коротко остриженные волосы с выбритой тонзурой открывали с левой стороны (со стороны шрама) торчащий, как, безобразный древесный гриб, остаток уха. Люди с такой внешностью обычно запоминаются, но Франкон, сколько бы не напрягал память, не мог припомнить где ранее встречал этого суассонца.

Оставив размышления, епископ Руанский вновь поворачивался туда, где лысый аббат из Клюни продолжать убеждать сильным, хорошо поставленным голосом:

– Подумайте, святые отцы, какое уважение будут иметь в глазах мирян наши обители, ежели монахи придаются в них разврату и чревоугодию, а пение псалмов, если и не умолкает, то заглушается лаем охотничьих свор, шумом оружия или ткацких станков, приводимых в движение женщинами, коих монахи селят подле себя. Но разве этому учит устав святого Бенедикта? Ведь по уставу монах должен выступать как рыцарь Божий, служба которого – молитва и богослужение. Не удивительно ли тогда, что миряне не испытывают никакого почтения к монастырской братии.

В зале стоял гул голосов. Некоторые священники согласно кивали, другие шумно возмущались, не желая менять укоренившееся положение, третьи слушали с сомнением, мало веря в возможность преобразований.

Франкону становилось скучно. В его епархии среди язычников в монастырях было больше порядка, уже хотя бы потому, что святые отцы стремились подавать пример служения Всевышнему варварам с севера. И нынче Франкона волновали совсем иные проблемы: ведь скоро франкские монастыри и аббатства вновь подвергнутся разграблению, когда из Нормандии хлынет поток кровожадных викингов. И хотя Руанский епископа то и дело упреждал светских и церковных правителей, что норманны готовятся к войне, те мало придавали этому значения. Что ж, человеку свойственной надеяться на лучшее, размышлял, Франкон, а о беде люди вспоминают, когда она уже у их ворот.

Меж тем громкий голос аббата из Клюни гремел:

– А как ведут себя так называемые светские аббаты? Они превращают отведенные Богу монастыри в свои дворцы-резиденции, даже передают их в наследство своим бастардам.

На этот раз шум в зале поднялся неимоверный. Но теперь шумела знать, те, кого называли светскими аббатами и которые отнюдь не желали ради каких богоугодных целей отдавать столь лакомые куски – принадлежавшие им обители. За это они стояли горой, даже до драк доходило. Вон не далее как вчера воинственному епископу Шартскому Гвальтельму прокусили кисть руки в пылу потасовки, а сегодня он уже кричит, что готов даже головой поплатиться за правое дело.

В какой-то миг внимание Франкона привлекло кем-то упомянутое имя Роллона. Он прислушался, ощутил на себе множество взглядов. Оказывается канцлер короля Карла, его верный Геривей Реймский, рассуждал о том, что ежели франкам удастся поднять на должный уровень благонравие в обителях, то это заставит норманнов с охотой идти в крестильную купель.

«Чепуха!» – едва не крикнул Франкон.

Но канцлер Геривей смотрел на него, словно ожидая поддержки. Другие тоже повернулись в сторону Франкона. И он встал. Помоги ему, Господи! – сейчас он скажет им все. О том, что никто не усмирит Ролло и его сторонников очищением Церкви. Что если христиане-франки и далее хотят спокойно посвятить себя заботам реформирования своих обителей, то перво-наперво им следует позаботиться о мире, обезопасить себя, объединиться, забыв вражду и споры, и первыми нанести удар по норманнам… Для пояснения важности этой цели он и приехал в Тросли…