– Что ты будешь делать, если призовут? – спросила Зельда, и я не сразу поняла, что она опять говорит про Вьетнам.

– Убегу в горы, – не раздумывая ответил Карлос с полным ртом кекса и кивнул в окно на широкие просторы гряды Уэст-Элк. – Вон в те. Я их хорошо знаю.

Зельда кивнула и стиснула его плечо, как будто хотела приклеить парня к тому месту, где он сидит.

– Молодец, – сказала она.

Он был молод, наивен и дерзко верил в свой план, как и я когда-то.

Когда я отвела Карлоса в сарай и показала провисшую опорную балку, которую требовалось укрепить, он склонился над ящиком с инструментами, чтобы немедленно приступить к работе, но я никак не могла уйти. Я стояла в дверях сарая и чересчур долго на него смотрела.

– Карлос! – окликнула я его наконец. Он обернулся. – Если тебе придется уехать, пожалуйста, зайди попрощаться. Я дам тебе с собой консервированных персиков.

Даже если эта просьба показалась ему странной, он был слишком хорошо воспитан и не подал виду.

– Постараюсь, – вежливо кивнул он, что на языке молодых людей означало, что, скорее всего, не зайдет.

С щемящей болью в сердце я вышла и закрыла за собой дверь сарая.

И снова ее открыла.

– Карлос! – позвала опять.

Он поднял на меня свои мягкие темные глаза.

– Я хотела сказать, что отвезу тебя. Ну, знаешь, если понадобится. Я тоже хорошо знаю эти горы.

Он улыбнулся и поблагодарил меня, и я наконец оттащила себя от двери, ощущая чудовищную пустоту внутри.

Вернувшись в дом, я застала Зельду за мытьем посуды. Она сказала, что ей пора бежать – помогать Эду с оформлением сделки. У меня возникло ощущение, что это неправда и что на самом деле она просто убегает от меня. Я подумала, что должна перед ней извиниться, но ведь я не говорила неправды ни ей, ни себе. Я просто не говорила правды. А лжи, в которой я могла бы ей теперь признаться, не было.

– Прости меня, – все равно сказала я.

– За что, Ви? – спросила она, явно давая мне еще один шанс ей открыться.

Я не знала толком, как ответить.

– Прости, что заставила тебя говорить о… о твоих детях, – нелепо пробормотала я.

Она посмотрела на меня одновременно с сочувствием и с изумлением.

– Почему бы мне о них не говорить? Это ведь мои дети. К тому же ты меня не заставляла. Я всегда хотела тебе рассказать. Просто не была уверена, что тебе это интересно. Ну, одно дело, если бы это были юные саженцы… – попыталась она надо мной подшутить, но ее собственный смех прозвучал слишком тихо, а слова ее были уж слишком похожи на правду.

– Что бы ты там от меня ни скрывала, – продолжала она, – это твое дело. Но позволь мне сказать тебе две вещи. Во-первых, я знаю, насколько ты сильная, – ты спасла свои деревья, сама управляешь фермой, трудишься в поте лица, одна-одинешенька ходишь гулять по лесу и черт знает где еще. Но носить на себе одной все свои печали – это не сила, Ви. Это наказание, так-то. Что бы там с тобой ни произошло, перестань себя в этом винить.

Я чувствовала себя, как ребенок, которого отчитывают, и мне захотелось, чтобы она поскорее ушла.

– И второе: я сейчас сидела здесь за столом и наблюдала, как ты смотришь на этого мальчика, Карлоса, – я таких грустных глаз в жизни не видела. Когда будешь готова рассказать мне, что с тобой случилось, я обязательно тебя выслушаю.

Я отвернулась, чтобы она не увидела моих глаз.

Она поцеловала меня в щеку, поблагодарила за завтрак и чуть задержалась на пороге, чтобы сказать:

– И тогда я перестану подсовывать тебе мужчин. Обещаю.

Услышав, как машина Зельды покатила по подъездной дороге, я пошла обратно в сад – собирать персики. Меня окружали стройные ряды идеальных деревьев. Наемные работники что-то насвистывали себе под нос, стоя на верхушках лестниц, и выставляли полные корзины к дороге, где те дожидались развозного грузовика. Бежала вода полива, ярко светило теплое августовское солнце. Ферма и фруктовый бизнес работали как часы. У каждого прилавка в округе уже несомненно дожидалась моих персиков очередь из покупателей. Как заметила Зельда, мне действительно хватило сил обрабатывать эту землю, и земля оказалась ко мне щедра и позволила здесь остаться. И все же. Когда я была с собой особенно откровенна, я признавала, что в каждом листе, в каждом корне и в каждой косточке персика с моих деревьев таится печаль. Потому что на самом-то деле, когда Уил и наш сын возникали в моем воображении у края сада или работали рядом со мной, они не улыбались – и мне не под силу было это изменить, сколько бы я ни старалась представить их как-нибудь по-другому.

В то лето я еще не побывала с ежегодным визитом на поляне – постоянно находила себе оправдание в виде каких-то неотложных дел. А если быть честнее, прошлым летом, когда я положила на валун двадцатый камень и взглянула на круг, мне вдруг сдавило сердце от ощущения некоторой завершенности. Я огляделась по сторонам и подумала, что, возможно, теперь, когда круг замкнулся, а мой мальчик вырос, между мной и этим местом тоже все кончено? Но теперь, растревоженная разговором с Зельдой и Карлосом, я почувствовала, что поляна зовет меня вернуться и задать свой вопрос еще раз.

В гараже рядом с папиным старым грузовиком стоял мой новенький синий “форд”. Ржавая развалина стала капризной и ненадежной, но сейчас я все равно остановила выбор на ней. Если сегодня мне предстоит свести счеты с поляной, то правильнее поехать туда на стареньком грузовике.

Большая часть пути до Биг-Блю к этому времени изменилась почти до неузнаваемости. Холмы, на которых прежде можно было встретить лишь полынь да пасущиеся стада, изрезали новые гравийные дороги и скопления наспех отстроенных рабочих поселков. Экскаваторы и бульдозеры стояли без движения, будто желтые драконы, уснувшие после того, как понаделали зла. Проложенная по-новому трасса номер пятьдесят поднималась, опускалась и прорезалась сквозь все это, пока не появлялась, будто широкий шрам, огромная груда бетона и камней – плотина Блю-Меса. Много лет, проезжая мимо этого места к своей поляне, я видела, как продвигалось строительство: вырастала одна уродливая часть плотины, потом другая. И несмотря на это, реальность ее существования не переставала меня до глубины души поражать. Мало того, я всякий раз собиралась с духом, готовя себя к тому, что непременно встретится мне на другой стороне: раскинувшееся голубое водохранилище на том месте, где раньше стояли Себолла, Сапинеро и Айола и где река Ганнисон, задохнувшись, на целую милю вышла из берегов.