— Поверь мне, — умолял он. — Я знаю, что был тогда не прав. Только поверь мне и отзови своих парней. Я рассчитаюсь с тобой до последнего доллара. С процентами.

Вот что значит иметь яйца. Джино всегда восхищался им. Он решил дать Парнишке шанс.

— Ты сошел с ума! — заявил тогда Алдо.

— Посмотрим.

А теперь он улыбался. Деньги возвращены, и Джейк — его должник до конца своих дней. Это неплохо. Это даже очень хорошо.

— Где она остановилась? — спросил он у Алдо. Тот дал ему телефон убогого отеля, расположенного в южной части Ист-Сайда.

Джино снял трубку и принялся накручивать диск.

Она врала ему по телефону. Она врала и сейчас. На такие вещи у Джино был нюх.

— Вера, — негромко сказал он, — неужели ты всерьез рассчитываешь на то, что я поверю, будто все двадцать тысяч, которые ты вложила в химчистку, ушли в канализацию?

Они сидели в гриль-баре отеля «Уолдорф-Астория». Вера выглядела настоящей развалиной в своем дешевеньком голубом костюмчике, с растрепанными волосами, опухшим и покрытым толстым слоем пудры лицом.

— Честное слово, Джино. — Она не поднимала глаз от скатерти. — Нам просто не везло. Сотня уходила за сотней — и ничего путного.

— В чем же дело?

— Да все эти новомодные машины и прочие штуки, — уклончиво ответила Вера, избегая встречаться с ним взглядом.

Он вздохнул. Какой смысл допрашивать эту старую суку? Он готов был поклясться, что никаких химчисток и в природе не существовало. Паоло ни дня не отработал честно в своей жизни.

— Твой старик так старался, — жалобно добавила она, впервые за время их беседы с мольбой посмотрев ему в глаза. — Понимаешь, еще бы чуть-чуть монет — и мы бы остались на плаву.

— Из-за этого ты и приехала? Из-за денег? Она виновато съежилась в кресле.

— Я же знала, что если тебе объяснить…

— Где Паоло?

— Э… — глаза ее суетливо забегали по сторонам, — он… э… подумал, что лучше… вернее, это я подумала, что будет лучше… ну, что ты так к нему относишься… и вообще…

— Он в городе?

Вера взяла со стола салфетку и принялась скручивать ее в жгут.

— Он стал совершенно другим, правда. Зачем мне тебя обманывать. А потом, не забывай — ом твой отец.

С какой, черт возьми, стати он должен об этом помнить?

— Он здесь, нет?

— Да. — Она быстрыми глотками пила виски из принесенного официантом бокала. — Он хотел бы повидаться с тобой. Ведь ты у него единственный, Джино.

Ну конечно. А что, если бы он, оставаясь его единственным, не был богат и влиятелен? Тогда этому сукину сыну по-прежнему хотелось бы его увидеть?

Черта с два.

— Я же говорил тебе, — устало произнес Джино, — двадцать тысяч предназначались на то, чтобы он никогда уже не стоял у меня перед глазами.

Впечатление было такое, что она его и не слышала.

— Уже два года, как он вышел из тюрьмы. И ведет себя хорошо. Заботится обо мне.

О да. Пока на руках были двадцать тысяч — почему бы и нет?

— Чего ты сейчас от меня хочешь, Вера?

— Только дай своему отцу шанс, и все.

— Не употребляй этого слова. — В голосе Джино звучала злость.

— Какого?

— «Отец» и всю эту прочую чушь. Забудь про это.

— Он — твой отец, и с этим ничего не поделаешь. — Она не отрывала теперь от Джино своего взгляда, в глазах — слезы. — Я же дала ему шанс. Почему ты не можешь?

Он поднял свой стакан, пригубил.

Вера уловила этот момент колебания.

— Я никогда в жизни ни о чем тебя не просила. Поверь ему. Ради меня, ну хотя бы повидайся с ним. Джино кивнул, сам не зная почему.

— О'кей, я увижусь с ним. Ее заплывшее лицо просияло.

— Я так и знала, что ты не подведешь меня.

— Я сказал, что увижусь с ним. Больше ничего. Это вовсе не значит, что я брошусь ему в объятия с криком «кто старое помянет»!

Вера поднялась.

— Пойду приведу его.

— Что?

— Он здесь, в вестибюле. Я же знала, что ты мне не откажешь.

Она исчезла, прежде чем он смог остановить ее. Проклиная себя в душе, Джино потел, тер пальцем шрам на щеке.

Он сделал знак официанту принести еще порцию виски и попытался вспомнить, каким он видел Паоло в последний раз. Сколько, интересно, лет прошло? Шестнадцать? Семнадцать? Во всяком случае, немало. И все-таки недостаточно много. Он был тогда мальчишкой. Но даже тогда он был больше мужчиной, чем его отец.