Сколько Люба помнила отца Андрея, столько она была в него беззаветно влюблена. Но это было очень особенное чувство, которое в точности и не опишешь банальным "влюблена". Исключительно платоническое и благоговейно-восторженное – такое, что боишься приблизиться к объекту своего восхищения, боишься сказать слово или кашлянуть как-то не так в его присутствии. Когда отец Андрей заговаривал с амвона: "Паки и паки, миром Господу помолимся…", у Любы блаженно замирало сердце и бежали мурашки по спине. Никто другой в храме, даже настоятель отец Александр не мог так проникновенно сказать: "Пресвятую, пречистую, преблагословенную, славную Владычицу нашу Богородицу и Приснодеву Марию со всеми святыми помянувше, сами себе и друг друга, и весь живот наш Христу Богу предадим", как это делал дьякон Андрей. От этих слов, произнесённых его глубоким, чистым и сильным голосом Любе хотелось немедленно предаться Иисусу всей душой и телом. А когда отец Андрей заболевал или уезжал по делам епархии, службы становились для неё скучны и тягостны.

Она любила отца Андрея любовью, очень похожей на ту, которую проповедовал Иисус: ей не требовалось, чтобы он обращал на неё внимание или игнорировал других людей. Было достаточно того, что он выходил на амвон почти каждый день на богослужениях и совершал каждение, а Люба украдкой следила за его точными и неспешными движениями, упиваясь неизреченной сладостью. Она отдавала себе отчёт, что вряд ли смогла бы так же сильно полюбить женщину, а значит к её чувству примешивалось томление плоти, и всё же Люба не считала эту любовь греховной, а потому никогда не исповедовалась в ней, даже подружкам или матери. Никто не знал, как сильно она привязана к Заозёрскому дьякону и как теперь скучает по его звучным молитвам.

Молитва, как всегда, успокоила и утешила Любу. Она вспомнила, что Иисус обещал своим ученикам помощь и награду за гонения, а ведь ей вряд ли придётся испытать на себе то, что испытали первые христиане. Ну, подумаешь, понасмехаются немного… однако Люба изрядно переоценивала свою стойкость.

В понедельник она встала очень рано и тщательно подготовилась к школе: прочитала не только утреннее правило, но и молитвы Оптинских старцев на начало дня, о даровании терпения, об умножении любви и искоренении ненависти и всякой злобы, а также призывание помощи Духа Святаго на всякое доброе дело.

Однако все эти приготовления не помогли.

Уже во дворе школы она встретилась со своими одноклассницами. Все они были одеты современно, по моде: или в безразмерные брюки и рубашки, или в вызывающе короткие юбочки. Лили среди них не наблюдалось.

– Эй, новенькая! – позвала её одна, с розовыми волосами, надутыми губами и черно подведёнными глазами. – Курить будешь? – и протянула маленький металлический аппарат, от которого тянуло синтетическим фруктовым запахом.

Люба отшатнулась, как будто увидела беса. На самом деле, это он и был. Пробормотала испуганно:

– Нет, спасибо.

– Да лан, чё ты, мы никому не скажем! – подмигнула другая, с зелёными волосами, в папиной одежде (или страшего брата?) и кедах.

Люба замотала головой и попятилась:

– Нет-нет, я не хочу…

– Что, строгие предки? – с деланым сочувствием спросила третья, блондинка в таком коротком топике, что между ним и юбкой виднелась полоска голого живота.

– У меня очень хорошие родители.

Не давая ей очнуться, зеленоволосая выстрелила следующим вопросом:

– На вписку придёшь? Сегодня после уроков у Маховцева.

Люба опять отрицательно покачала головой:

– Вряд ли мне разрешат.

– Ну я ж сказала, строгие… – блондинка многозначительно глянула на остальных, словно они незадолго до этого обсуждали Любу и она держала пари.

Девочки поджали губы и прищурили глаза, но не отступили:

– Давай я позвоню твоим родителям от имени Аревик Левоновны и скажу, что задержала тебя в школе? Я отлично умею подделывать армянский акцент!

– Классно почилим!

– У Маховцева дома такой вайб, закачаешься!

– И алкашки полный бар… и кое-что ещё..!

У Любы закружилась голова.

– Я не пью… – пробормотала она тихо и попыталась ретироваться.

Розоволосая ухватила её за локоть, длинные острые ногти больно впились в кожу.

– Только попробуй кому-то слить инфу про вписку!

Люба затрясла головой:

– Никому! Обещаю! Слова не скажу…

Розоволосая отпустила, но продолжала смотреть давяще и враждебно.

Люба не собиралась ни с кем обсуждать грядущую вечеринку у незнакомого ей Маховцева. Она не знала точно, по-христиански ли это – скрывать от взрослых то, что их дети отравляют себя разными ядовитыми веществами и бог знает чем в этом состоянии занимаются, но решила оставить это на совести самих детей: ей в этом коллективе ещё год существовать. А потом спросит батюшку на исповеди и если что, покается.

Однако Бог судил ей принять наказание без промедлений.

Когда уроки уже закончились и одиннадцатый "А" разбредался со школьного двора, Лиля остановила Любу и спросила, идёт ни она на вечеринку. Люба ответила отрицательно.