— Отдаешь честь автобусу? Ты с ума сошел? — Бездомный старик маленького роста поднялся со скамейки и швырнул камнем вслед удаляющемуся автобусу. — Они худшее из всего, живущего на земле. Убирайся отсюда, автобус номер триста тридцать один. Ты мне не нужен… — Он упал лицом вниз и остался неподвижно лежать на земле.

Я наклонился, чтобы помочь ему подняться на ноги, но старик накричал на меня:

— Что ты делаешь здесь ранним утром?

— Я здесь, чтобы оставить вам несколько листовок, — сказал я.

— Ох, ну покажи мне их. Мне не терпится что-нибудь почитать, все равно что. — Старик потер свои руки, на которых не было перчаток, и поправил яркий красный шарф, единственную вещь на его теле, у которой был легко узнаваемый цвет.

Старик жадно принялся пожирать глазами листок бумаги и остановился. Моргнул, как будто силясь что-то вспомнить. Он обернулся и подергал меня за полу пальто.

— Я видел это ангельское личико раньше. Я ее знаю, — сказал он, указывая на фото Суми на листовке.

— Она — известный писатель. Я не удивлен, что ты узнал ее.

— Нет-нет, молодой человек, будьте терпеливы. Вы, молодые, всегда торопитесь. Остановитесь и поговорите со мной. У меня нет никаких вирусов и инфекций, как у них. — Он указал на больницу. — Она пыталась помочь мне забраться в троллейбус. Двое мужчин, больших и сильных, схватили ее и втолкнули в машину. Я кричал-кричал, но всем было все равно.

— Ты уверен?

— Ты уверен? Ты уверен? Я устал от того, что все люди только и делают, что задают мне этот вопрос. Мне никто не верит. Я старый, но еще не мертвый. Она дала мне этот шарф.

Красный шарф Суми! Я взглянул на этикетку «Шанель»: это был мой подарок по случаю годовщины нашей помолвки.

— Холодно. Оставь его себе.

— Нет, этой милой девушке он тоже может понадобиться. И, кроме того, я привык к холоду. — Старик сунул мне шарф в руки.

Я взял его и поднял высоко над головой, выкрикивая в ночь: — Это война, Шенто! Это война!

Сбитый с толку, старик покачал головой.

В кампусе Пекинского университета молодой человек двадцати лет по имени Лан Гаи был очень обеспокоен объявлением о Суми и арестом Фей-Фея. Раньше оба они являлись членами университетского студенческого клуба «Ядовитое дерево», в котором Лан Гаи был не просто рядовым членом, а президентом. Он был в ярости и отчаянии и никак не мог уснуть в своей теплой постели, поэтому с первыми лучами солнца выскочил на пробежку по заиндевевшей дорожке вокруг Безымянного озера, чтобы проветриться и успокоить свои мысли. Он бегал уже полчаса и был готов упасть, когда неожиданно наступил на мокрый листок бумаги, один из множества валявшихся вокруг. Он наклонился, поднял его и увидел имя «Тан Лон», которое немедленно привлекло его внимание. Он прочел листовку от начала до конца. Это была прекрасная проза, сильная обвинительная речь, подкрепленная незыблемыми доказательствами и аргументами. Содержание этой бумаги зажгло огонь в душе Лан Гаи, а заключение судмедэксперта о пуле, пробившей кость, чуть не заставило закричать во всю силу его легких и пробудить весь университетский городок и все честные сердца от сладкого сна, чтобы они узнали о гнусном преступлении их правительства.

Суми, Фей-Фей и Тан Лон были их идолами, которые высоко вознеслись над толпой, как титаны. Фей-Фея арестовали. Лан Гаи внушал отвращение этот акт грубого насилия, он понимал, что надо что-то делать.

Он не стал завтракать, пропустил утренние лекции, чтобы изготовить как можно больше копий драгоценной листовки и раздать ее своим однокашникам. К полудню, когда Лан Гаи стоял на столе в центре самого большого кафетерия, произнося свою речь, молодая кровь взыграла и забурлила. Громкие сердитые выкрики были слышны далеко за стенами старинного университета. В толпе студентов мелькали и лица преподавателей, которые слушали и выражали свое согласие с выступавшим. Они быстро организовали комитет Свободы, и Лан Гаи стал его председателем. Он предложил написать обращение и послать его в клубы других университетов по всей стране в тот же день.

— Свободу Фей-Фею! Долой тиранию! Демократия и свободные выборы! — выкрикивали студенты в тот вечер, маршируя вдоль административного здания университета под бдительным оком полиции.

Нарушив режим, Лан Гаи выбрался наружу из окна спальни, перелез через стену вокруг городка и поспешил в телефонную компанию, чтобы связаться со всеми лидерами других клубов, входящих в объединение «Ядовитое дерево» в тридцати с лишним провинциях Китая. Приглушенным голосом он сообщил своим товарищам:

— В воскресенье в полдень мы организуем памятный митинг в честь старого охранника типографии Мэя и его погибших товарищей. Мы будем там, на руинах типографии «Blue Sea».

— А мы одновременно проведем митинг на берегу реки в Шанхае, — ответил ему руководитель Шанхайского университета Фудан, одного из крупнейших университетов страны.

— Мы проведем демонстрацию на берегу моря, — пообещал президент студенческого клуба из университета Амой в Фуцзяни.

Той же ночью Лан Гаи поехал на своем дребезжащем велосипеде на тайную встречу, на которой встретились лидеры всех университетов Пекина и окрестностей. Они собирались небольшими группами, выныривая из темноты ночи и холодного ночного воздуха Пекина, обсуждали детали предстоящих событий.

Лидер Пекинского музыкального института — длинноволосый пианист пообещал, что их оркестр будет играть на митингах. Институт искусств взял на себя украшение пепелища траурными лентами. Университет Синьхуа обязался изготовить фигуру председателя Хэн Ту из бамбуковых палок и соломы. Студенты медицинского колледжа благородно пообещали оказать первую помощь и все медицинские услуги по сопровождению митинга. Языковой университет предложил синхронный перевод всех речей на как можно большее число иностранных языков, если появятся слушатели. Университет телекоммуникаций обязался передавать их речи по радио во все уголки страны.