Шаман сидел с впущенной головой. Мунову показалось, что он всхлипнул. Но когда тот поднял лицо, Мунов увидел, что он смеется, - меленьким бесовским смешком. Всеми морщинами лица смеется.

– Учишь?
– сказал шаман.
– Меня учить не надо. С меня хватит того, что видел за жизнь. Она побольше твоей, Мунов. От твоих институтов порча народу.

– Вот тебе раз!
– сказал Мунов.
– Это почему же такое - порча? Не ту науку проходят?

– Верно, не ту! Воротится человек, ни на что не гож. Ему охота в тягость и рыбная ловля не по нему. Я все вижу!
– погрозил он кулаком кому-то в лесу.

Мунов курил редко, а папиросы, спички постоянно носил с собой. Теперь он вспомнил о них, пошарил по карманам и задымил. Тем временем он раздумывал, что ответить старику. В его словах была доля истины. Пожив в городах, ребята и девушки приезжают не то что испорченными, это он врет на молодежь. Но и глаза закрывать нечего: они возвращаются избалованными городской жизнью, с трудом втягиваются в лесной быт. Такой грешок есть, это он правильно подметил, размышлял Мунов.

– Что ж по-твоему?
– спросил Мунов.
– Мы по старинке должны, как звери, жить в юртах? Хватит, и так нажились. Не один век. Пусть хоть нынешняя молодежь этой доли не знает.

– Всем хватило науки от стариков, - зло сказал шаман.

– Вон на что злишься, - с улыбкой сказал Мунов.
– Власть от тебя убежала. Так теперь ты ее не догонишь, злись не злись!..

– Ничего! Идут люди. Сами просят.

– Значит, ты их бубном очищаешь?

– Да, очищаю! В них в каждом дьявол сидит. И в тебе он!..

– Ну, ну, поглядим, чья победит, - сказал Мунов, вставая.
– Спасибо за беседу, Сарди. Эта наука мне пригодится.

Старики тоже поднялись и стояли молчком. Из их трубок синими струйками тянулся дым. Над головами их с веток хвои седой паутиной свисали мховые бороды. Лес стоял вокруг таинственный и, как показалось Мунову в эту минуту, какой-то чужой. Невдалеке тлел костерок. От него пахло жженой смолой. И снег вокруг топорщился сугробами. Холодная синева обжигала взгляд.

Мунов так и не попрощался, не сказал больше ни единого слова.

Он вернулся в контору расстроенный, почти что злой. И дорога его не успокоила. Он посидел какое-то время в одиночестве и еще раз выкурил папироску. А потом выглянул в дверь, попросил позвать к нему Лянсо Кукченка. "Он ночью вернулся из леса", - сказал Мунов, хотя он отлично знал, что это давно всем известно.

Через четверть часа перед ним вырос Лянсо, как всегда, веселый, улыбающийся.

– Ну как, отошел после лесов?
– спросил Мунов.

– А я лес люблю, - сказал Лянсо.
– Я в нем чувствую себя превосходно.

– Дело у меня к тебе есть одно. Только давай условимся сразу: то, о чем попрошу, наш с тобой секрет.

– Пожалуйста, - сказал Лянсо.

– Я слышал, ты маленько шаманить умеешь. Это верно?

Лянсо как передернуло от его слов.

– Ты, говорят, нашему шаману подражать умеешь?
– спрашивал Мунов. Это верно?

– Маленько умею, - нехотя сказал Лянсо.

– Так вот вечером сегодня ты нагрей бубен.

– А зачем, товарищ Мунов?

– И подурачься маленько перед кино, со сцены. Намажься, все честь честью. Понял ты меня?

– Да понять-то понял, - сказал Лянсо.

– Тогда будем считать, что мы с тобой договорились. И никому ни полслова. Это очень нужно сделать, - сказал Мунов.

Вечером все и свершилось. Еще не был с потолка спущен экран, а залец уже был полон народа, когда на сцену весь разрисованный, в шаманском колпаке выскочил с бубном в руках неузнаваемый Лянсо Кукченка. Его никто вначале не мог узнать. По рядам пробежали шепот, волнение. Все заглядывались на старика Сарди. Тот словно онемел от неожиданности. В изумлении старик смотрел туда, на сцену, где кружился и лихо бил в бубен Лянсо. И танец у него получался какой-то потешный, точно бы он передразнивал Сарди. Тогда шаман вскочил с места, заверещал, как потревоженный филин, бросился с руганью к двери. И тут разразился ему в спину хохот. Хороший, веселый смех прокатывался по рядам.