— Чего я вас бросать буду? — пробурчал Эри. — Я не особо тороплюсь, да и гулять одному к Авмору как-то не хочется.

— Ты абрый, — сообщила Го.

— Я храбрый?! Льстить вздумала?

— Ет, — дева когтистая отрицательно дернула телом.

— Всё равно прекращай глупости болтать, — буркнул Эри. — Свой разговор ведем. Родственный.

Го утвердительно передернулась. Даже не глядя можно было сказать, что хвост её нервно дергается.

— Раз по-родственному говорим, тогда на мой вопрос ответь, — Эри покосился на шалаш с больным, на даркшу нервную, и на всякий случай натянул сапог. — Ты чего к нему так… э-э, привязалась?

— Омог.

— Помог, понимаю. Ну и мы ему помогаем. Но это одно, а то другое. Тут строго различать нужно. Он разбойник и вообще человек сомнительный…

— Не азбойник. Моряк. Оролевский.

— Королевский моряк? С чего это ты взяла?

— Оворил.

— Хм, тебе выходит, говорил, а при мне помалкивал? С чего бы это?

Оборотниха молчала.

— Потому что я осел кухонный? — догадался Эри. — Понятно. Как ляпухи жрать… А так конечно кухонник.

— Кусно делаешь. И онючек храбро бил…

Вонючки — это хогмены. Го утверждала, что от них невыносимо несет псиной пополам с жиром сусликовым. Эри в бою ничего такого не чувствовал. Потом мелких мертвяков нюхать как-то и в голову не приходило.

— Выходит, храбрый осел-кухонник, — с горечью констатировал Эри. — Ладно. Значит, моряк? Но ихние моряки, полагаю, истинные пираты. Особенно, раз под самим королем ходят. Это же глорский король, а?

Ноги, спина и всё остальное оборотнихи изобразили нечто неопределенное. Надо полагать, в обсуждение личностей королей она с бродягой не слишком-то вдавалась. А может, Морверн врал путано.

— И чего в нем хорошего? — со вздохом спросил Эри. — Я не про короля, а про Морверна. Что в бродяге хорошего?

Го склонила голову, глядела исподлобья:

— Не наю. Огда выздоровеет, я за него амуж выйду. Когда я оже выздоровею.

Эри покачал головой. К такой дури оно и шло. Если девице, хоть хвостатой, хоть бесхвостой в голову что-то придет…

— Ну-ну. Выздоравливай. Потому как ты головой здорово стукнулась.

— Не укнулась!

— Сама посуди. Ты хорошей крови. Пусть сейчас и не в лучшем… — Эри замолчал.

Го смотрела пристально.

— В общем, он тебе не пара, — решительно сказал Эри. — И вообще…

Ждал, но поймать не сумел. Метнулась, даже из сапог мигом выпрыгнула. Уже сидит, повалив на спину. Скалиться. Усы вовсю лезут. Когти в бока вонзаются…

— А-а!

Эри успел вставить локоть между своим горлом и пастью, но ребра уже драли вовсю. Нет, отпрыгнула. Села за костром, ушами дергает.

Эри приподнялся на локте:

— Дура! На мне и так живого места нет.

— Пец! Я ама решаю!

— Да решай! Мне-то что. Я только по-родственному сказать хотел. А так сама думай. Иди и думай. Так он тебе говорил?

— Ак.

Подцепила когтями сапоги, ушла в сгущающийся сумрак.

Не было родственницы долго. Эри уже злиться перестал, начал волноваться. Тьма кругом. Волки за озером луну хвалят. Положим, темнота Го не страшна. Но волки-то весьма сильно рысей не любят.

Эри очередной раз напоил больного. Поправил сушащиеся у огня тряпочки-повязки.

Явилась. Села в отдаление, кудри в лунном свете блестят.

Эри присмотрелся и потянулся за котелком.

— Иди, умою.

Кровь была противной, липкой, но теплой водой смывалась недурно. Эри выжал тряпку, повесил на колышек.

— Аккуратней надо как-то. По уши измазалась.

— Облизаться не огу. И лапой не могу. Укой, то есть… — шептала вроде спокойно.

Эри помолчал.

— Не отравишься? Говорила, что вонючие.

— Вкус акой же. Но я ем тех, кого ама добыла. Ты там падали ного накидал.

— Угу. Ты думать ходила или э-э… ужинать?

— Умала. Жрала. Умала.

— Ну и как?

— Ало.

— Мыслей мало или вонючки худосочные?

— Осел.

Так и поговорили. Но надо признать, размышляла Го напряженно. У разбойника бесчувственного посидит, повертится, проверяя не обделил ли чем несчастненького страдальца бесчувственный родственник, и сгинет гулять-думать. Что там от покойников осталось, Эри узнавать не стал — обходил промоину десятой дорогой…

Теперь уж пятый день заканчивался. Эри сидел возле разбойника и размышлял. К богам уходить Морверн не собирался, в сознанье возвращаться тоже не спешил. Снова бегали зрачки за прикрытыми веками, изредка губы вздрагивали — словно говорит с кем-то. Видно, никак столковаться с предками не может. Понятно, такого душегуба в Верхний мир так просто брать не хотят.