Риск, неразрывно связанный с военным делом, достойно вознаграждался, и желающих сделать военную карьеру было хоть отбавляй. А для молодых парней из бедных семей служба могла стать одним из немногих, если не сказать, единственным способом вырваться из беспросветной серой крестьянской жизни. Этакий средневековый социальный лифт. По тем временам, ежели выбился в гриди – считай, жизнь удалась. Всё-таки особая категория, привилегированная, можно сказать. Не то чтобы этим ребятам позволялось безнаказанно вытворять всё, что им заблагорассудится – у Избора не больно-то забалуешь, и волей-неволей дисциплину приходилось блюсти. Но явные преимущества были налицо: положение в обществе на несколько ступеней выше, чем они занимали до того, полное обеспечение, доля в военной добыче, если таковая будет, ну и ещё кое-какие льготы.

Однако, чтобы попасть в число избранных, одного желания было недостаточно. Каждому соискателю предстояло пройти через сито жёсткого отбора, и претенденты усердствовали в обучении, не щадя сил – из кожи вон лезли, что б своего добиться. Достаточно вспомнить, с каким рвением кандидаты в гриди выполняли указания Любима, который гонял их нещадно, до седьмого пота. Уж это-то Эрик в полной мере на себе испытал. Усердия парням было не занимать, наставника своего они слушались беспрекословно и заставлять кого-либо из них что-либо делать окриком у него просто не было необходимости. На память не приходило ни одного случая, чтобы Любиму приходилось повторять что-то дважды.

Сложности хроноидентификации

О том, что занесла его нелёгкая в Козельск, Эрика поставили в известность практически сразу по прибытии, но предстояло ещё разобраться, а тот ли это самый «злой город»? Возможны, ведь, варианты. Ещё свежи были воспоминания о прошлогоднем вояже по Золотому кольцу, когда сопровождавшая группу туристов тётушка-гид рассказывала, что в старину на Руси существовали в разных княжествах города, не имевшие между собой ничего общего, кроме названия: Владимир-на-Клязьме и Владимир-Волынский, Новгород-Северский и Новгород, что на Волхове. Вроде бы похожая история была и с Переславлем, или Переяславлем. Так почему бы не быть второму Козельску?

Прекрасно сознавая, что топонимист из него, как из доярки балерина, он всё же предпринял некоторые действия, которые с большой натяжкой и весьма условно можно было бы обозвать исследованием. Единственным доступным ему методом научного изыскания был опрос местного населения. Из многочисленных разговоров на эту тему с самыми разными людьми он выяснил, что о каком-либо другом городе с таким же или схожим названием никто не слыхал. В первом приближении выходило, что этот Козельск, если историки ничего не напутали, и был тем самым, печально знаменитым, который, согласно древнерусским летописям, так досадил Батыю своим героическим сопротивлением, что тот буквально стёр его с лица земли.

Впрочем, город пока целёхонек, а занчит оставалась надежда, что время, в котором очутился Эрик, отстоит достаточно далеко от Батыева нашествия. Но и тут его ждало жестокое разочарование. Правда, выяснился сей безрадостный факт месяца этак через два. А до той поры Эрик то к одному, то к другому исподволь подступал с расспросами о событиях, происходивших в княжестве и окрест, надеясь таким путем прийти хоть к какой-то определенности. Увы. Нет, от разговора никто не уходил – случайные собеседники охотно рассказывали о приключившихся на их памяти катаклизмах: пожарах, морах, княжеских усобицах и прочем. Но самое большее, чего удалось добиться, – обрывочная информация типа: «О прошлом годе Клютома разлилась, так ить страсть, што творилось…», «Наскочили галичане. Савинки спалили чуть не дотла. Када? Да годов пять тому, кажись…» или «Давно уж, ищо при Мстиславе Святославиче, случился недород, каких дотоле не видывали. Сам-то я мальцом был, а матушка сказывала, едва не траву жрали…» Будь на месте Эрика специалист по истории Древней Руси, он бы и из таких незначительных деталей, возможно, и сделал бы какие-то выводы. Эрику же всё это ни о чем говорило, и он продолжал пребывать в неведении – даже с веком и то не мог толком определиться, не говоря уже о конкретной дате.

Не всё население города столь небрежно относилось к летоисчислению. Кое-кто, конечно же, был в курсе, к примеру, князь Иван Козельский и архиерей владыка Евсеевий. Почти наверняка к числу осведомлённых лиц принадлежал и воевода, но обращаться к кому-нибудь из них напрямую Эрик не решался, опасаясь спровоцировать всплеск подозрительности – с чего бы пришлому варягу такими очевидными вещами интересоваться? Чай, не с неба свалился, сам должон знать. И, как оказалось, интуитивно воздержавшись от проявления излишней любознательности, поступил совершенно правильно, потому что, даже получи он от кого-то из представителей власти ответ на свой вопрос, это только ещё больше всё запутало бы.

Текущая дата перестала быть для него загадкой совершенно случайно и без всяких усилий с его стороны. Только вот ясности от этого не прибавилось. Зато Эрик смог убедиться лишний раз, что знания – сила, и знаний в области истории ему катастрофически не хватает. Как-то за полдень, после трапезы, он задержался в опустевшей гридне, где никого, кроме Избора, больше не оставалось. Вошёл молодой дружинник и, приблизившись к воеводе, протянул свиток, пояснив кратко:

– От князя.

Судя по сломанной печати, сам князь с документом уже ознакомился и теперь прислал его воеводе, чтобы тот тоже прочёл послание. Избор взял пергамент и подошел к слюдяному оконцу. Развернув свиток и, отнеся его подальше от глаз, сощурился, силясь прочесть. Вот ведь, усмехнулся Эрик, сколько себя помню, только и слышу, что все проблемы со зрением от телевизора да от компьютера. Фигушки, господа офтальмологи. Здесь ни того, ни другого, а пресбиопия, голубушка, тоже процветает.

Помучившись какое-то время, воевода в раздражении бросил чтение.

– Не разберу впотьмах – очи будто запорошило. Эх, годы, годы… – посетовал он и, обернувшись к Эрику, спросил: – Грамоте разумеешь ли, варяг?

Тот неопределённо пожал плечами. Воевода, сочтя это утвердительным ответом, протянул ему свиток и ткнул пальцем чуть ниже середины грамоты.

– Отсель дочти.

Не так-то это оказалось легко. Хотя, если не зацикливаться на регулярно попадающихся на глаза «ятях», «ижицах», «фитах» и «ерах», с которыми Эрику доводилось как-то уже сталкиваться при ознакомлении с оригинальными текстами трудов по химии Михаила Васильевича Ломоносова, то вроде бы и ничего сложного. Обычная кириллица. А вот старорусские словеса и фразеологизмы – это что-то. Запинаясь и спотыкаясь о незнакомые или малопонятные термины, Эрик всё же прочёл документ. Не сказать, что всё из написанного он понял, да, признаться, особо и не вникал. Послание заканчивалось неким подобием нравоучения, за которым следовали подпись отправителя письма и… дата написания.