Казанова оказался в душном, но просторном чердачном помещении около тридцати футов в длину и не меньше десяти в ширину, с маленьким окошком, расположенным так высоко, что дотянуться до него не было никакой возможности.

Комната была абсолютно пуста. Джакомо решил было, что это и есть отведенная ему камера, но потом понял, что ошибался. Смотритель продолжил путь до противоположной стены чердака, где обнаружилась еще одна дверь, обитая железом, высотой почти четыре фута и с отверстием посередине диаметром около восьми дюймов. Кавалли извлек новую связку ключей и отворил ее.

— Заходите! — приказал он Казанове.

Гвардейцы тут же подхватили его под руки и швырнули внутрь камеры. Джакомо растянулся на грязном полу, а дверь за его плечами с грохотом захлопнулась.

Вернулась темнота, а вместе с ней и мучительное беспокойство. Первые лучи солнца пробивались через зарешеченное окошко — слишком маленькое, чтобы в него мог пролезть человек.

Джакомо сжался в комок в углу и погрузился в мрачные мысли, которые терзали его разум, будто чудовища из древних легенд.

— У меня просто нет слов, чтобы выразить то, как ты разочаровала меня! Но будь уверена, с сегодняшнего дня ты увидишь от меня только презрение! — Никколо Эриццо был вне себя от ярости. Он вернулся домой раньше, чем собирался, и как раз застал дочь, возвращавшуюся домой среди ночи, да еще и под конвоем двух гвардейцев. Как воровка. Как шлюха. Когда Никколо узнал о том, что произошло этой ночью, он окончательно обезумел.

Франческа не могла сдержать слез. Однако причиной их было вовсе не раскаяние в содеянном, как надеялся ее отец. Она потеряла Джакомо. Возможно, навсегда.

После того как ее возлюбленный упал, оглушенный ударом рукоятки пистолета, и гвардейцы уволокли его прочь, без чувств, с залитым кровью лицом, Франческа рухнула на колени, заливаясь слезами. Ей бы очень хотелось оставаться сильной и всем своим видом показать этим негодяям, что она и Джакомо снова будут вместе и их любовь обязательно победит. Но они проиграли. Их подстерег смертельный удар. Государственный инквизитор, самые влиятельные семьи Венеции — все они безудержно жаждали власти, а чтобы обрести ее, им нужен был полный контроль и подавление любого инакомыслия. А кто, если не Джакомо, воплощал в себе свободу и постоянное противостояние жесткому порядку?

Франческа видела лицо этого ужасного человека с пепельными волосами, черными зубами и кровожадной ухмылкой. Он выглядел как последний головорез, а при этом работал на государственного инквизитора. И такой человек смог одержать над ними верх. Он действовал при помощи обмана и предательства: ведь это он сам принес на лодку доказательства вины Джакомо и спрятал их в книжном шкафу, чтобы потом извлечь с видом победителя. Дьявольский обман, отвратительный фарс, и все для того, чтобы избавиться от лучшего сына Венеции.

Венеция! Преданная, униженная, запятнанная лицемерами, которые готовы грызться, как собаки, за то, что еще осталось от истерзанного, разграбленного города, обреченного на смерть. Еще и поэтому Франческа не смогла сдержать слез и продолжала рыдать сейчас, в доме своего отца. Отца, который не понимал, что даже если он и не таков, как все эти шакалы, рвущиеся к власти, то все равно ведет себя как они. Отца, который любил ее настолько, что предпочел запереть в клетке.

— Вы представления не имеете о том, что произошло, — в отчаянии воскликнула Франческа.

— В самом деле, откуда же мне знать? А ты думаешь что-то объяснить? Тебя, мою дочь, застали с самым отъявленным негодяем! И не говори мне, что это любовь! Не с таким человеком, как этот. Распутник! Повеса! Да Джакомо Казанова — это просто воплощение всей гнили, что процветает в нашем несчастном городе!

— Вы даже не представляете, насколько сильно ошибаетесь, — пробормотала Франческа.

— Я много думал о тебе во время поездки, — горько признался отец. — О твоем упрямстве, о том, как ты все время противишься моей воле, о том, как ты восстала против брака с Дзагури. Теперь же, после всего, что ты сделала и сказала, я не вижу другого выхода. Я отправлю тебя в монастырь. Может, хоть там тебя научат уважать себя и других. Когда тебя запрут в келье, у тебя будет много времени, чтобы подумать о своем поведении.

Франческа в ужасе закрыла рот рукой. Это было как удар хлыста. Нет, еще хуже. В монастырь! Ей стало дурно, даже закричать не было сил. Через мгновение свет померк у нее перед глазами.

Когда Гретхен почувствовала, что ее освобождают от пут, стягивавших тело, надежда затеплилась в ее душе. Она попыталась встать, но рухнула обратно на стул. Когда она ела в последний раз?

— Воды, — прошептала Гретхен пересохшими губами.