Он собирался подать мне руку, но удержался, сочтя, что я могу отказать. Я заглянула в его глаза, сейчас спокойные, но все еще непростые, и подумала: он — информация. Что еще мне получать от людей? У меня нет друзей, разве что несколько человек, возможно, замолвят за меня словечко. В том случае, если их доброта и благодарность за то, что мои действия привели к повышению их дохода, не сослужат им злую службу. Своя рубашка ближе к телу у всех.

Хочу я взглянуть? Мне нужна передышка. Полчаса, час, два часа. Я не живу — выживаю, и сколько осталось мне бунтовать против традиций, порядков и влиятельных лиц, сколько вообще мне ходить по улицам до того, как я начну срывать ногти о тюремные камни. Я хочу. Ягодин галантно подал мне руку, мило при этом покраснев. Софья тяжко вздохнула, я заметила:

— Козочка, он молод и красив, с многообещающей карьерой. Смотри, как он вырядился, не к добру, но, может, ты все же подумаешь, что он из-за тебя постоянно заливается краской? Не из-за меня же, мне ведь уже сорок три.

— Ты такая старая?..

Ну да, в эту эпоху — закат, дальше перспектива хорошо если сытой здоровой старости.

Экипаж поехал за нами следом, и я опять подумала — что за черт, если Ветлицкий избавился от Ягодина, то тот, похоже, мало что потерял.

— Как вы оказались здесь? — поинтересовался поручик, и я перевела с джентльменского на прямолинейный: что за дело у тебя было к полковнику? — Мне передали, что вы забрали мой экипаж и отправились к его сиятельству.

Не следовало мне озвучивать Петру Асафовичу свою цель, стоя у порога дома, набитого императорскими опричниками. Стоп — его экипаж?..

— Вы разве знаете моего отца?

Я сбилась с шага и замотала головой так, будто даже врать не умела. Ветлицкий молод, чтобы приходиться отцом поручику, выходит, отчим? Мать Ягодина и есть хозяйка имения, ужавшая в тратах своего нестарого еще муженька?

— Я имела в виду полковника, — поправилась я. — Мне было нужно… неважно. Он… ваш отец?

— Полковник Ветлицкий? — поручик захлопал глазами, затем расхохотался, и у меня от его искреннего смеха прошла по спине дрожь и спало оцепенение. — Помилуйте, нет, с чего вы взяли? И он не титулован, вы заблуждаетесь.

Я заблуждалась, я запуталась. Софья растерялась, застрекотала взволнованно, я же могла лишь глупо открывать и закрывать рот.

— Но он устроил меня в академию? — пискнула я потерянно. — Нет?

— Полковник попросил, чтобы я обратился к отцу, — спокойно и мягко, как дурочке, разжевывал мне Ягодин, а до меня доходило, что я облажалась. Я гордо именовала себя профессионалом и задирала перед жандармами нос, но никто никогда мне не говорил, что таинственное сиятельство — Ветлицкий. Никто так не обращался к нему, я молчала, чтобы его лишний раз не злить, и только Софья в запале припечатала его вместе с прочими оскорблениями. — Я выполнил просьбу полковника, отец — мою, вы об этом разве не знали?

Если бы я оказалась посреди улицы голой, ей-богу, я бы пережила. Я не сопротивляясь шла на дно. На дне мне самое место. Если бы…

Если бы я лучше думала своей красивой отчаянной головой! Если бы я больше анализировала, а не купалась в рефлексиях, мне бы не было сейчас так мучительно больно, словно я обе отпущенные мне жизни прожила так, что меня жег позор. Софья металась, захлебывалась словами, забрасывала вопросами, но я ей ответила горько и коротко — козочка, взгляни на меня, я последний лох.

Уже когда Мориц сказала про одеяла, стоило бы понять — все не так, как мне, бестолочи и зазнайке, кажется. Я не говорила Ветлицкому про дортуар, зато сообщила Ягодину. А Петр Асафович, потерявший дар речи, когда я попросила его отвезти меня к его сиятельству? Что, козочка, я обманула тебя, что ты скажешь? Я обещала тебе сиятельство, а подсунула разочарованного альфонса, горького пьяницу в мундире полковника, женатого и без денег.

И это значит, что версия про противостояние Мориц и полковника рассыпается… или наоборот. Игра намного серьезнее. Поручик не заметил, какой эффект произвели его слова, мы шли по украшенной освещенной аллее, нас обгоняли празднично одетые люди, и был тот редкий момент, когда меня воодушевляла толпа и ее приподнятое настроение. Экипаж остался на небольшой площади перед парком, и я не знала, доверять ли теперь и Петру Асафовичу.

— Петр Асафович… ваш человек?

— Да, разумеется. Он служил моему отцу, но с тех пор, как я пошел в жандармерию, служит мне. Верой и правдой, — добавил он настороженно, и я с улыбкой кивнула. У меня не было к этой службе никаких нареканий. — Я ваш должник в некотором роде, Софья Ильинична, — смущаясь, внезапно сменил тему поручик. — Смерть Калининой…

Да, смерть Калининой. Из-за нее у полковника лопнуло терпение. У него все расследование пошло не туда, а у тебя, похоже, все получилось?

— Я много думал, пытался во всем разобраться, хотел убедиться в первую очередь сам, что она умерла по любым причинам, кроме чьей-то злой воли. Я читал все, что вы передали полковнику. Я отдал знакомому химику на анализ вашу бутылочку, и он ничего не нашел. Это, правда, еще ничего не доказывало. И тогда я пошел…

— К врачу, — закончила я, и притихшая Софья опять вцепилась в меня с расспросами.

— Да. — Ягодин непритворно обрадовался, но выдал себя лишь чуть дрогнувшим голосом. — Отец прав, называя вас исключительным человеком.