Надеюсь, что она как официально приставленный ко мне сотрудник пойдет по следствию именно как агент и свидетельница.

Или замнут товарищ Сталин с подельниками все произошедшее после разгрома наркомата внутренних дел, там человек сорок оперативников и следователей с конвойными я минимум пострелял. Да и высоких комиссаров госбезопасности тоже не одного, мелькали там такие во время перестрелки, выскакивали из кабинетов, личным примером и криками приободряя своих не очень боевитых сотрудников.

— Вперед! Белогвардейцы напали на верных сынов революции! Защитим Советскую власть! Ударим дружно! — это уже я сам придумал, конечно.

Не до того мне оказалось, чтобы внимательно вслушиваться в крики руководства наркомата во время постоянной стрельбы и грохота. Но, что-то в таком направлении кричали более высокопоставленные товарищи из госбезопасности своим подчиненным.

Придумают теперь что-нибудь для советских газет про явивших свое отвратительное мурло замаскированных врагов советской власти, которые коварно взорвали наркомат НКВД, отчего и образовалось столько погибших сотрудников на своем боевом посту.

Озвучат еще обученное врагами Советской власти бандформирование штыков в девяносто, которое внезапно выскочило из-под земли и напало с пулеметами и парой орудий на народный комиссариат. И геройских следователей приплетут, которые отстреливались от превосходящих сил врагов прямо посреди Москвы до последнего патрона.

А патронов у них и так немного к оружию, сколько там есть — один, два магазина по восемь штук?

По хорошо видимой мишени в полный рост они быстро тратятся, когда кажется, что стреляешь в упор, что еще чуть-чуть и враг упадет.

А он все не падает и только вставляет новые магазины в свой ТТ, выбрасывая старые под ноги.

Придумают героев, пошедших в последнюю психическую атаку уже без боеприпасов, лишь бы задержать врагов и дать подойти нашим. Наши всегда где-то рядом, просто нужно им дать время и они прискачут.

— Нам бы ночь простоять, да день продержаться!

Присвоят им высокие звания посмертно, назовут улицы в честь погибших героев, но, вскоре их незаметно переименуют в честь кого-то другого. Когда всплывут многочисленные преступления во время ежовщины.

Советская власть любит такие выдумки, все в свою пользу обращает, чтобы не случилось.

Ни за что не признается, что эту бойню с перестрелкой устроил один человек, лично своими руками убивший геройского наркома.

Разгромил я, конечно, сильно беспощадно гнездо беззакония и фабрикации расстрельных дел на честных руководителей и просто трудящихся. Надеюсь, что мне это деяние тоже где-то на скрижалях истории зачтется. Какие-нибудь преференции после смерти вылезут, хотя бы арфу в раю новую выдадут.

Хотя, нет, и один гражданский там тоже погиб, сам оказался то ли свидетель, то ли допрашиваемый, как-то с криком про верность товарищу Сталину и делу Ленина попал мне под пулю. Или не мне совсем, кто его там разберет теперь, палили все вокруг не разбираясь.

Как в нормальном салуне на Диком Западе. Ну, как их в вестернах показывают.

Уже получил мужик свинцовый незачет за правильный прогиб по итогу. Жизнь свою спасал от следователей свирепых, да не повезло ему, кинулся на меня и оказался всем телом на линии огня.

Некогда мне было особо разбираться, когда дружные залпы противников сбивали мне проценты маны с купола.

Впрочем, служивым людям наркома Ежова и так не долго осталось гулять по свету, вкусно есть и пить, сладко спать без угрызений совести. Скоро и они, как лишние свидетели явных злоупотреблений и бесчинств, начали бы исчезать в расстрельных помещениях и захораниваться в общих могилах на Донском кладбище.

Куда только что сами отводили несчастных из темницы.

Так что я просто ускорил процесс круговорота говна в природе, отправил его самых ярких представителей на переделку и фатальную зачистку. А кто из совсем невинных людей просто случайно попал под пули — тому не повезло.

Все вокруг моего тела на Столе — попавшее в это время вместе со мной, только само оно изменилось вокруг меня, уже не первая декада мая, а конец июня на дворе. Если я двадцать девятого погиб, значит, сейчас тридцатое июня или первое число июля.

В этот раз я со Стола два дня не вставал, все спал и спал, никуда не спеша и вообще, стараясь на нем побольше провести времени. Чтобы хоть немного более качественно прийти в себя, на какие-то проценты или их доли.

Спешить мне теперь точно некуда. Делать тоже вообще нечего, так что придется поскучать довольно сильно еще какое-то продолжительное время. Лучше, конечно, месяца четыре, однако, я столько дней точно не смогу просидеть в Храме в одиночку. Придется плюнуть на возможные последствия, что огрубею я как-то душевно и стану еще негативнее относиться к противникам.