– Я не понимаю, почему такие мелочи были донесены вам или, вернее, почему вы их не забыли тотчес же, Ваше Величество?

– Вы очень скромны m-r де Лаваль, и я не хотел бы, чтобы вы утратили это редкое качество, ознакомившись с придворной жизнью. Итак, вы полагаете, что ваши личные дела не могут иметь существенной важности для меня?

– Не знаю, почему они могут быть важны, Ваше Величество? – Как зовут вашего дядю?

– Он кардинал Лаваль де Монморанси!

– Совершенно верно! Где он?

– Он в Германии.

– Ну, да, в Германии, а не в Notre Dame, куда я помести бы его! Кто ваш кузен?

– Герцог де Рогань.

– Где он?

– В Лондоне.

– Да, в Лондоне, а не в Тюльери, где он мог бы достичь всего, чего бы только хотел. Я удивляюсь, если после моего падения у меня найдутся столь же верные подданые, как у Бурбонов. Вряд ли люди, которых я обрек на изгнание, будут отказываться от всех предложений, ожидая моего возвращения! Пожалуйте сюда, Бертье, – он взял своего любимца за ухо с ласковым жестом, столь характерным для Наполеона.

– Могу я рассчитывать на вас, негодник вы этакий!

– Я не понимаю вас, Ваше Величество!

Наш разговор велся все время так тихо, что его не могли слышать присутствующие, но теперь они все ждали ответа Бертье.

– Если я буду низлжен и изгнан, пойдете ли вы за мною в изгнание? – Нет, Ваше Величество!

– Черт возьми! ОДнако вы откровенны!

– Я не буду в состоянии идти в изнание, Ваше Величество! – А почему?

– Потому что меня тогда уже не будет в живых!

Наполеон расхохотался.

– И есть еще люди, говорящие, что наш Бертье не отличается особой сообразительностью, – сказал он – я вполне уверен в вас, Бертье, потому что хотя и люблю вас по своим собственным соображениям, но не думаю, чтобы вы менее других заслуживали моего расположения. Нельзя сказать того же о вас, monwieur Талейран! Вы отлично перейдете на сторону нового победителя, как вы некогда изменили вашему старому. Вы, мне кажется, имеете гениальное умение пристраиваться!

Император очень любил подобные сцены, ставившие в затруднительное положение всех его слуг, потому что никто не был гарантирован от коварного, легко могущего компрометировать вопроса. Но при этом вызове все оставили в стороне свои опасения, с удовольствием ожидая ответа знаменитого дипломата на столь справедливое обвинение.

Талейран продолжал стоять, опираясь на палку; его сутулованые плечи слегка наклонились вперед, и улыбка застыла на его лице, как будто только что он услышал самую приятную новость,. Единственно, что в нем заслуживало уважения, это его умение держать себя с полным достоинством и никогда не опускаться до раболепия и лести перед Наполеоном. – Вы думаете, что я покину вас, Ваше Величество, если Ваши враги предложат мне больше?

– Вполне уверен в этом!

– Я, конечно, не могу ручаться за себя до тех пор, пока не бедет сделано предложение. Но оно должно быть очень выгодно. Кроме довольно симпатичного отеля в улице Святого Флорентина и двухсот тысяч моего жалования, я еще занимаю почетный пост первого министра в Европе! Правду сказать, если меня не имеют в виду посадить на трон, я не могу желать ничего лучшего!

– Нет, я вижу, что могу надеяться на вас, – сказал Наполеон, взглядывая на него своими, вдруг сделавшимися задумчивыми, глазами. – Но, кстати, Талейран, вы или должны жениться на m-me Гранд или оставить ее в покое, потому что я не могу допустить скандала при Дворе! Я удивился, слыша, как такие щекотливые, личные дела обсуждались открыто, при свидетелях, но это было также очень характерной чертой Наполеона; он считал, что щепетильность и светский лоск– это те путы, которыми посредственность стремится опутать гения. Не было ни одного вопроса частной жизни до выбора жены и брошенной любовницы включительно, в который бы не вмешался этот тридцашестилетний победитель, чтобы разъяснить и окончательно установить status quo.

Талейран снова улыбнулся своей добродушно и несколько загадочной улыбкой.

– Я питаю инстинктивное отвращение к браку, Ваше Величество! Вероятно, в этом сказывается наследственность, – сказал он. Наполеон рассмеялся.

– Я забываю, что говорю с настоящим папой Оттоном, – сказал он. – Но я уверен, что будучи заинтересован в этом деле, могу рассчитывать на исполнение моей просьбы папой, в оплату за то маленькое внимание, которое мы оказали ему во время коронации. Она умная женщина, эта m-me Гранд! Я заметил, что она серьезно всем интересуется.

Талейран пожал плечами.

– Не всегда присутствие ума в женщине дает ей большие преимущества Ваше Величество! Умная женщина легко может компрометировать своего мужа, тогда как тупоумная может оскандальить только самое себя. – Самая умная женщина эта та, которая умеет скрывать свой ум! Во Франции женщины всегда опаснее мужчин, потому что они всегда умнее. Они не могут представить себе, что мы ищем в них сердце, а не ума. А когда женщины оказывают большое влияние на монархов, то это всегда ведет последних к падению. Например, Генрих IY или Людовик XIY: это все идеаличты, сентиментальные мечтатели, полные чувства и энергии, но совершенно нелогичные и лишенные дара предвидения люди. А эта несносная m-me Сталь! Вспомните ка ее салон в квартале Сен-Жермен. Бесконечное трещанье, больтовня, шум этих собраний устрашают меня больше, чем флот Англии. Почему не могут смотреть они за своими детьми или заниматься рекодельями? Неправда ли, какие отсталые мысли я высказываю, m-r де Лаваль?