Каждый раз она думала, что не сможет больше выдержать, но каждый раз выдерживала и получала короткую передышку, а после все повторялось. Наоми тяжело дышала, будто загнанный охотниками зверь.

Масато-сан разрезал подол ее кимоно и хададзюбана, но она едва обратила на то внимание.

— Воду нужно согреть — она будет ледяной.

— Отличная мысль! Давай, разведи костер и приведи к нам врагов…

— Отойдите все подальше. Пусть подле госпожи останется Масато. Мы не должны на это смотреть…

«Почему их пугает дым от костра? Мои крики разносятся намного дальше…» — подумала Наоми, краем сознания цепляясь за ускользавшую мысль.

Внутри — где-то внизу живота — она чувствовала почти ежесекундные сокращения. А еще как никогда остро она чувствовала своего сына.

Она потеряла счет времени, на нее напало муторное, спасительное забытье. Ей все еще было больно и холодно, и все внутри сжимала ледяная рука, но Наоми словно смотрела на происходящее с ней сверху. Словно не была его частью.

Минута тянулась за минутой — медленно, неторопливо. Она пыталась выполнять все, что говорил Масато-сан — дышать на его счет, расслабиться, отдыхать, когда выпадала такая возможность — но пыталась почти безуспешно. Наоми так устала, так вымоталась… У нее не хватало сил даже вдохнуть!

— Такеши… — тихонько застонала она. — Такеши…

«Боги, пожалуйста, пусть это все закончится. Я больше не могу! Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…!»

Кажется, Масато-сан закричал, что видит головку ее сына. К тому моменту Наоми едва его слышала. Он просил ее потерпеть и постараться еще немного, еще чуть-чуть, буквально пару раз.

Обессилев, Наоми со стоном впилась ногтями в холодную землю и вытолкнула ребенка в подставленные Масато-саном руки. Мужчина что-то говорил ей, поспешно кутая ее сына. Наоми приняла отчаянную попытку посмотреть на него, почти смогла повернуть голову, но без сил откинулась на плащ и закрыла глаза.

Ей почудилось, как Масато-сан сказал, что она родила дочь.

Конечно же, он ошибся. Она родила мальчика, и она назовет его Таро, если только… если только сможет прежде открыть глаза.

*Название глава получила в честь 9-го месяца по японскому календарю- месяцу долгих ночей.

* Таро — великий сын (это имя дают только первому сыну)

* тё — 109 метров

* ри — 3,927 км

Глава 32. Нагацуки. Часть 2.

Небо медленно розовело перед скорым рассветом. Над землей еще стелились ночной туман, и можно было увидеть луну, но вдоль линии горизонта уже налилась цветом яркая полоса — вот-вот покажется солнце.

Он вдохнул полной грудью прохладный воздух и на мгновенье задержал дыхание.

— Такеши-сан?

Он вздрогнул и сцепил покрепче зубы, досадуя на себя. Он никогда уже не будет прежним.

Такеши повернулся и отошел от деревянных поручней, на которые опирался.

— Мусасибо-сама, — ответил он и склонил голову перед невысоким, обритым наголо стариком. Несмотря на холодное утро тот стоял на земле босиком.

— Идем.

Такеши прошел вслед за ним, поправив на плечах короткую темную куртку. Он опустился на колени перед низким столиком и придвинул к себе пиалу риса. Мусасибо-сама напротив него сделал то же самое.

Старик окинул его цепким, колючим взглядом и взял в руки палочки. Такеши уже давно позабыл, каково это — дожидаться, пока кто-то старший начнет трапезу.

Мусасибо-сама был ямабуси. Старик нашел его, когда Минамото уже несколько дней бродил в лесу. Он ослаб, оголодал и замерз, и не смог бы оказать сопротивления, натолкнись на него кто-то из Тайра.

Но ему встретился Мусасибо-сама, который искал редкую целительную ягоду. Он жил в крохотном минка на одной из вершин перевала Курикара на земле Тайра, но не подчинялся ни одному клану. Со временем Такеши узнал о его учениках — старик не пускал их в свой дом, и те были вынуждены ночевать в наспех сколоченных лачугах и каждый день восходить к старику для занятий.

Мусасибо-сама дотащил его до своего минка и выходил. Старик врачевал его тело, но больше — душу.

В крохотном и тесном домике, продуваемом ветрами днем и ночью, на старых потрепанных циновках Такеши пытался обрести покой. Три дня блужданий по лесу дались ему непросто. Он провел месяцы в плену, но уже к исходу второй ночи на свободе был уверен, что умрет именно там. Не в грязной камере с затхлым воздухом, а окруженный опавшей листвой и опьяняющей лесной свежестью.

Каждую минуту ему мерещилась погоня, малейший хруст ветки казался шумом чьих-то шагов, а стволы деревьев в темноте напоминали солдат Тайра.