В палату вошел дежурный врач и вызвал Корфа в коридор, оттуда слышался громкий разговор.

Корф подошел к двум только что прибывшим летчикам и высокомерно смерил их взглядом. Он не терпел шума в стенах госпиталя.

Один из летчиков доложил:

– Мы из части полковника Краузе. Разрешите узнать, что случилось с капитаном Шверингом.

Корф слегка прищурил глаза и повелительно сказал:

– Доложите своему командованию, что Шверинг получил тяжелые увечья… и навряд ли вернется в строй.

– Как же быть, господин профессор? – наивно спросил второй летчик. – Ведь часть на днях перелетает в Польшу.

Корф, не дослушав, резким жестом снял пенсне:

– Личные вещи Шверинга сдайте на склад госпиталя. Остальное меня не интересует.

Незаметно потекли недели. В госпитальной палате, кроме Шверинга, лежали еще два немецких летчика. Один из них, выздоравливающий капитан Гюнке, очень худой, с крупным, выступающим, как у дятла, носом. Синяя жила пересекала его выпуклый узкий лоб и исчезала в коротко постриженных волосах. Он садился на кровати, подтягивая свою ногу в лубках, и вопросительно поглядывал в сторону койки своего коллеги – майора Мюллера – толстого, с обрюзгшим красноватым лицом и коротким приплюснутым носом. Мюллер любил поболтать, но с появлением третьего, тяжело раненного, разговаривал реже.

Обычно между ними завязывались разговоры о том, что, к счастью, им не придется больше воевать, что они вернутся к своим семьям, что фюрер, конечно, их не забудет и, когда кончится война, вознаградит поместьями где-нибудь на Украине или на Кубани.

Во время одного из таких разговоров Гюнке и Мюллера к Гундареву вернулось сознание. Он понял, что находится в немецком госпитале. Было ясно: поскольку он тогда, в лесу, нашел в себе силы переодеться в форму немецкого летчика, его принимают здесь за своего.

Алексей вспомнил, как он надел свою форму на немецкого летчика, а затем перетащил труп к горящей машине. Потом, насколько хватило сил, отполз в глубь леса, путаясь в зарослях кустарника и натыкаясь на стволы деревьев. Если бы не нашли его собаки, приведенные немцами, он погиб бы от тяжелых ожогов и раны в бедре.

В немецком госпитале надо было упорно продолжать начатую трудную и опасную борьбу. Он теперь «немецкий ас».

«Буду бороться до конца», – твердо решил Алексей, прислушиваясь к разговору немцев.

Узнав, что его принимают за капитана Шверинга Генриха Адольфа, командира группы шестнадцатого воздушного корпуса, Алексей впервые за три недели улыбнулся, но улыбка причинила ему нестерпимую боль: кожа на лице лопнула, засочилась кровь.

Алексей представил, как по выписке из госпиталя его пошлют в одну из частей для прохождения дальнейшей службы.

«Ну что же, пусть посылают, немецкий язык я знаю. Беда с произношением. Но я же контужен, имею тяжелое ранение в челюсть. Лишь бы не послали в часть, где служил Шверинг… Если признают негодным к летной службе, а это вполне вероятно, то после комиссии отправят, как инвалида, в Германию или назначат комендантом какого-либо оккупированного района. Там я сумею продолжать борьбу…»

В такие тяжелые минуты вспоминалось почему-то прошлое. Перед глазами Алексея проплывала донская станица, утопающая в зелени тихих, прохладных садов, расцвеченная радугой цветов около чисто выбеленных казачьих хат. Подвода, запряженная парой лошадей, громыхает по ухабистой дороге. На подводе – два гроба. Следом идут станичники. Бабушка ведет Алексея за руку. Желто-серая пыль нависает над дорогой, становится тяжело дышать. Алеша плачет, размазывая ручонками слезы. Бабушка только всхлипывает, слез у нее не осталось – все выплаканы. Нет больше ни отца, ни матери у маленького Леши. Кулаки зверски расправились с ними…

А позже – школа, институт, работа учителем в школе немцев Поволжья. Командировка с делегацией рабочих и служащих в Германию в 1939 году… Аусбург, Дармштадт, Дюссельдорф, Кельн, Берлин. В 1940 году – аэроклуб, затем авиаучилище… И вот война…

Гундарев лежал, повернувшись к стене. Мюллер и Гюнке считали его, очевидно, спящим.

– Итак, дорогой мой Гюнке, – вполголоса говорил Мюллер, – вам, кажется, повезло? Вы остаетесь вне строя?

– Да, друг мой, вы правы. Я считаю, что сделал все возможное и даже невозможное для Германской империи. Теперь имею право на отдых. Пусть другие ломают хребты и головы, с меня достаточно!

Мюллер недовольно потупил взор, добродушная улыбка сбежала с его лица. Гюнке, наклонясь к его уху и оглянувшись на Алексея, перешел на шепот.

– Мой совет вам: поговорите с профессором Корфом… Его страсть – сувениры, конечно, очень ценные. Да, да! Он помешан на них… Поверьте, Мюллер, мне искренне жаль вас.

Мюллер тяжело вздохнул:

– Я израсходовал свыше тысячи марок, а добился лишь диагноза «язва желудка». Ведь контузия у меня была слишком пустяшная. Да, кстати, кто вам подсказал такое о профессоре?