Дыбилось прямое пламя, выжигая в беспредельной тьме небольшой купол. Юля ворошила палочкой пышущее золото углей, как бы отыскивая ту волшебную жемчужину счастья, о которой поведала ей в детстве волжская легенда...

Сидела однажды рыбачка у костра и пропищал ей на ухо комар: "Жги костер до зари, и откроется тебе клад-жемчужина. Гляди, чтоб до зари не утухал огонь. Дров не хватит - кинь платье, косу отрежь - брось! Иначе высунется из пепла железная рука, утащит тебя в железное царство к чугунному царю".

Широко открытыми глазами уставилась Юля на кончик горящей палочки. Вдруг наотмашь бросила палочку; та, нырнув золотой головкой в воду, зашипела.

– А почему вы, Анатолий Иванович, не допускаете, что костер-то я для вас разожгла?
– спросила Юля.

– Для меня вы щепку пожалели бы.

– Бревна не жалко!

И между ними загорелся веселый, игривый разговор, как это было в гостинице. Полусерьезный тон стремительно сближал одиноких в ночи людей. Хорошо говорить намеками: можно признаться в чем угодно и тут же зачеркнуть это признание одним движением бровей. А вот Юрий даже понять не может такую игру. Налетает, как буря, тянется к самому сердцу. Отдай себя всю или иди к черту! Легко чувствовала себя Юля с Анатолием, и казалось минутами, что себя видит в нем. Близко к полуночи вернулись из городского парка молодые геологи, улеглись спать в палатках, а Юлия и Анатолий все подкладывали в костер дрова, набирая их в прибрежном лесу. Пламя широко раздвинуло тьму, отвоевав у ночи большой круг исслеженного коричневого песка с кустами вербы, с текучим стременем реки, облитой багровым светом.

– Говорят, по почерку можно определить характер, - сказала Юля.
– Я дам вам письмо, пожалуйста, прочитайте и скажите свое мнение об авторе. Сбегала в палатку, подала Иванову письмо, подвернув конец листка. Подпись замазала чернильным карандашом, и на губе остались следы чернил.

При свете пьяно качающегося огня Иванов прочитал четко выписанные слова на линованной бумаге:

"...В противном случае не пиши. Сердобольное утешение мне так же противно, как и фарисейское краснобайство о какой-то чистой дружбе между мужчиной и женщиной, если они здоровые и молодые, а не опустошенные или недоразвитые субъекты... Тебя мне надо, милая Осень, тебя!"

– Юля, вы давно знаете этого человека?

– Это не столь важно, Толя. Кто смело мечтает, тот должен смело действовать, говорит этот человек. Трудно прожить в людской тесноте и не наступить кому-нибудь на ногу, говорю ему я. Он считает, что ходить надо строем, поменьше зевать на галок и носить подкованные сапоги - это самая подходящая обувь нашего времени. А ну, Анатолий Иванович, какой характер у автора этого письма?

– Интересный человек. Но тяжелый... если не хуже.

– А что же делать, если... Вы стояли когда-нибудь на стене высокого дома или на скале? Вам понятно странное чувство - броситься с высоты?

Иванов и Юля долго бродили по берегу.

Юля оказалась очень выносливой: не спала всю ночь и не устала, только глаза ярче синели. У нее мужские ухватки, мужская манера носить спортивный костюм - куртку и брюки с сапогами. Ходила по берегу, ловко кидала гальку, посмеивалась над "девичьим неумением" Иванова "печь блины" - бросать плоский камешек так, чтобы он долго подпрыгивал на воде.

Когда, томясь, встало над заречной степью солнце, Юля попросила Иванова почистить чайник.

По колено в воде, он чистил песком закопченный чайник. Юля набирала шлифованную волной гальку и кидала ее. Галька ударяла то по ноге, то по руке Иванова.

– Юля, не дурите!
– благодушно-счастливо ворчал он.

Сбросив куртку, сцепив на затылке пальцы, она смотрела на раскиданные по отлогому берегу белые дома заводского поселка. Разгорающийся свет солнца четко обрисовал линии ее тела. И тогда почуялось Иванову: томительно хочется женщине, чтобы взяли ее на руки, приласкали.

Повесив чайник на обрубленный, культяпый сучок ветлы, Иванов причесал волосы и, глядясь в гладкую поверхность реки, норовя застигнуть Юлию врасплох, спросил ее:

– Почему не бросаетесь со скалы... к тому автору письма?

– Может, и бросилась бы, да не хочу из-за него сидеть в тюрьме...

– Перестаньте смеяться.

– Я ревни-и-ивая, могу зарезать его или ее. Он нравится женщинам.

– А почему бы, Юленька, не полюбить вам меня? Зажили бы во славу Родине и на страх врагам!
– Последнюю фразу он добавил с целью: если Юля посмеется, то и он может обратить все в шутку.
– Я покладистый, добрый. Из-за меня в тюрьму не придется идти.

– Вот поэтому-то я и не могу.

– У вас фантазия авантюристки.

– Да? И вам хочется перевоспитать авантюристку?

– Это было бы занимательное, черт возьми, занятие, Юля!

– Боюсь, только для вас занятие будет интересным.

– Послушайте меня!
– Иванов на этот раз говорил долго и обстоятельно о том, какая нужна осторожность и осмотрительность при выборе спутника жизни.

Юля выслушала его с тем почтительно-унылым видом, с каким слушала, бывало, морализующие лекции, в которых слово "должен", подкрепленное дюжиной цитат, повторялось бесконечно, как заклинание нечистого духа.