Шрифт:
– Неприятные слова говорите вы, отец.
– Лучше неприятные слова, чем плохие дела. И вообще... Начинай с самого себя, наведи порядок в своем личном хозяйстве. Семья есть семья, и шутить негоже в таком деле. А о прикрасах, о шумихе скажу тебе: на черта нам нужны павлиньи перья? Перед кем выхваляться? Мы без фанфар шли в бой. Рабочие других стран верили в нас, когда мы в лаптях за революцию дрались. А теперь мы стоим в мире, как несокрушимый оплот.
XX
В садах созревала антоновка; ее нежный аромат - запах меда и вечерней свежести - наполнил влажный воздух. Рыбаки с неводом спустились по скользкому откосу к Волге. Юрий грелся у костра. Стороной проходил ливень, белесым занавесом задернув Волгу, сады во впадине.
Внимание Юрия было захвачено этим близким дождем: пройдет он рекой или поднимется и сюда? На всякий случай Юрий натаскал дров под камышовый навес, пристроенный к деревянной сторожке. Дождь, достигнув пасеки, ближе не продвигался. Шумела листва. Из ливня выплыла женщина и, обходя яблони, направилась к костру. Капюшон закрывал ее голову и лоб. Под тонким мокрым плащом угадывалась сильная молодая женщина. И он сердцем почувствовал Юлю, прежде чем увидел очертания ее лица, блестящие из-под капюшона глаза.
Он стоял, укрывшись с головой брезентовым плащом сторожа, и она, не узнав его, спросила, нетвердо выговаривая "р":
– Дорогой дяденька, нельзя ли душу согреть у твоего огонька?
– Грейся, Осень...
Резким движением руки Юля откинула с головы капюшон, села на кучу мелкого хвороста, вытянула к огню ноги. Повыше черного голенища сапога золотилось загорелое округлое колено.
– Я чувствовал, что встречу тебя.
– Ты просто знал, что я здесь. Но я скоро уйду на каменный карьер, возразила Юля, очищая палочкой налипшую к сапогам грязь.
– На этот раз я не отпущу тебя, Юлька.
Распахнув полы плаща, она повернулась к огню грудью.
– Попробуй.
Шумно зароптал дождь, зашипели дрова, и пламя костра будто присело на корточки.
– Однако, Юрий Денисович, странные контрасты: сбоку печет, сверху поливает. Нет ли местечка получше?
– Есть чудесная хижина. Идем!
– Он взял горящую головню, пошел, выжигая во тьме узкую тропу.
Открыл двери сторожки, посветил: топчан на козлах, рядом на столике ящик с яблоками, под низкой тесовой крышей вяленая рыба на веревочке.
– Устраивайся, Юля, как дома.
– Спасибо! Брось свой факел, у меня есть более современное освещение.
– И в руке ее замурлыкал электрофонарик "пигмей". Ярким снопом лучей Юля ощупала хижину, присела на топчан. "Пигмей" умолк, и в темноте было слышно, как она сняла сапоги и улеглась на топчане. Сочно захрустело яблоко на ее зубах. Юрий стоял у порога. Уже выветрился дым, который напустил он головней. Пахло яблоками, сеном, рыбой.
– Я посижу около тебя.
– Юрий сел на ящик, коснулся ее теплого плеча.
Юля, торопливо обуваясь, задела локтем его лицо.
– Я уйду.
– Не пущу. Сяду на порог и не пущу!
– сказал Юрий.
Вдруг замурлыкал "пигмей", и в лицо Юрия ударил яркий свет. Не мигая, Юрий напряженно смотрел туда, откуда лился этот свет. Но вот снова наступила тьма, и он услышал безрадостный вздох:
– Уехал бы ты, что ли, из города...
– А плакать не будешь?
– Может, и буду. Но лучше расстаться.
– Спи, я пойду к рыбакам.
Плыли над головой облака, сеял мелкий теплый дождь, каждая ветка брызгала водой, и ноги промокли. Раза два подходил Юрий к двери сторожки, стоял, держась за мокрую скобку, не решаясь открыть дверь.
Крыша навеса монотонно пела под ровным обкладным дождем. Шушукались в темной тишине орошаемые деревья. Лицо обволакивал сырой и теплый воздух, пропитанный запахами яблок и земли. По Волге проплыли огни какого-то судна. Протекала над головой камышовая крыша, гулко стучали капли о стружки. И сердце билось учащенно. Казалось, счастье вот здесь, за этой деревянной стеной, нужно только войти в домик. Осторожно переступил порог и, направляясь в темноту, свалил ногой чурбан...
– Ты по-прежнему боишься меня, Юля?
– Я тебя не боюсь, когда мы так. А жить с тобой в одном доме боюсь. Голос ее задрожал.
– Ты же отлично знаешь: не верю тебе. Не простишь мне мое прошлое. Не убеждай меня, Юра, не надо. Да и я не хочу прощения и снисхождения.
– Я не судья, ты не подсудимая. Ты меня прости за все...
Жесткими пальцами взял ее за подбородок, запрокинул голову. Дрожь сотрясала тело Юлии...
Утомленный жадной лаской, Юрий положил голову на колени женщины. Она, закусив яблоко, склонилась к лицу Юрия, подала его, как птица в клюве, и он вцепился зубами в сочное яблоко. На горячих губах не успевал высыхать кисловато-сладкий сок. Из минувшего всплывало в памяти и оседало в сердце лишь то радостное, что связывало их с момента, когда он вынырнул однажды из омута. Так завершилась их подготовка к жизни. Утром возьмутся рука за руку и пойдут из этой сторонжи легко, не оглядываясь на пройденное.