– Вспомни, дядя Миша.

– Это вы мне в дяди годитесь, - недовольно перебил Михаил, невзлюбив эту белую лысину.
– И что вы привязались ко мне? За меня вы не будете жить, отчаиваться, радоваться, если, конечно, случай подвернется. Меня могут любить, обманывать при любом нравоучителе.

– Не постигну я тебя, Михаил батькович, - сказал бородатый, погасив пилоткой сияние своей лысины.

– В бога не верю.

– Но почему?

– Человек я, понял? А ты - сектант и насильник. И если ты еще есть значит, человек пока зелен морально. Умного, наверное, совестно и опасно агитировать, пуская в ход высшую математику из трех пальцев. У меня свои внутренние вопросы, они не угрожают никому, кроме меня. И тебе их не разрешить.

В другой раз к Михаилу подошел вместе с бородатым еще один в лохмах бедолага. Холодное серое небо застыло в глазах его, он втягивал в плечи голову на тонкой шее, обратив конопатое ухо к голосу бородатого:

– Где совесть, там и родина, - говорил бородатый.
– Не изменяешь совести - значит, не изменяешь родине. А Россия, что? Началась Россия давно, и не с Петра даже. И никому - ни немцам, ни японцам уничтожить ее нельзя. Ни один народ нельзя уничтожить. Россию не трогайте, братцы, она выше наших болячек, споров.

– А если Родина захочет наказать меня...

– Нагадил ей?
– спросил Михаил, нацеливаясь взглядом в его конопатое ухо.

– А ты не нагадил? Все пленные виноваты.

– Всему свое предопределение, милый брат, - снова заговорил бородатый.
– Как бы змея не трескала своих гаденышей, их все равно предостаточно остается, так что это есть закон природы. Родина сама знает, когда и чью жизнь на алтарь положить. Пусть нас загоняют после плена в Сибирь-матушку. И там люди, и на то предопределение. А ты, Ваньтя, не лезь, ради Христа, в пустоту, не ищи талана там, где не зарывал. Не в кармане он, а в душе. Никто не даст покоя и опоры, в себе найди. Вот Михаил тоже ищет в себе.

Михаил помолчал; что-то очень древнее вспомнилось ему: не то избенка в лесу, не то старик, схожий с пнем. И это его, а не немецкое. Русское.

Молодой едва выталкивал озябшим языком:

– Тут один вечор ходил вербовать в армию Власова. Освободим, говорит, Россию, немцев выпроводим долой, заживем частным сектором. Мне-то наплевать, какая там собственность, частная или общественная, я все равно не участник в паях.

– Кто же ты? Работал ведь?
– сказал Михаил.

– В школе... Только, пожалуйста, политграмоту не вталкивайте в меня! Не приставайте с ножом к горлу, не вынуждайте считать Кумача выше Есенина, а драматурга Афиногенова мощнее Шекспира.

На другой день появился власовец. С подчеркнутой и потому особенно ненавистной Михаилу выправкой пристал к ним решительно:

– А вам некуда деваться, братья-славяне. В плену не помрете, дома упекут вас на Колыму в лучшем случае. Мы Родину не продаем. Окончится война, немцы уйдут к себе. Не знаю, какой строй установит народ, но знаю одно: колхозов не будет. Страна останется беспартийной на много лет. Мне жалко рядовых людей: они всегда страдали больше всех в религиозных войнах, в революции и контрреволюции.

Молодой с конопатыми ушами спросил удивительно вежливо:

– А теперь вы зовете нас стрелять из немецкого оружия в этих рядовых?

– Это ужасно. Но это недолго будет. Увидят наши нас - перейдут к нам. Иначе что же делать-то? Предлагайте, братцы.
– И тут он перешел на шепот: - Германию нам не победить на этот раз.

Нервно сжимая пальцы, бородатый брат спросил:

– Так когда же мы Германию победим?
– и похлопал по своей морщинистой шее.
– Когда?

– Россия поднимется быстро, потому что за рынки ее, за ее симпатии будут драться и Европа и Америка. Золотым дождем польются займы.

Михаил шагнул к вербовщику, чуть согнув свою широкую, сильную шею.

– У тебя есть в России брат?
– кротко спросил Михаил.

– Ну, допустим, есть. И что?
– Офицер поднял брови.

– А если его убьют из немецкого оружия?

– Значит, вас еще не расстреливали свои.

– У меня три брата. В них стрелять не буду и тебе не позволю!

...Били власовцы Михаила спокойно, будто вытряхивали пыль из матраца.

Очнулся под дождем. Кто-то волок его по грязи. Спиной почувствовал ребристые доски. Желтый свет смыл мокрую темень. Из чьих-то рук схватил зубами кусок хлеба с опилками. Проглотить мешала горячая сухость во рту.

– Спокойнее. Как твоя фамилия-то, товарищ?
– спросил Силкин. Но Михаил уже был в беспамятстве.

Силкин и его товарищи уложили Михаила на нары, он, мечась в жару, упал на пол. Хотели поднять его, но человек с водянистым, раздутым лицом обругал их:

– Охота вам возиться с этим дерьмом! Рассказывал свой товарищ, что этот танкист, по фамилии Крупнов, ненадежный. Записная книжка его оказалась у немцев. Что он в ней писал, черт его знает...

Силкин постоял над Михаилом, пристально глядя в рябое, жаром взявшееся лицо, подсунул под затылок брезентовые рукавицы. Михаил метался, перекатывая голову по доскам. Через сутки он уже встал. Глаза его жутко мерцали, когда он изредка поднимал их на людей. А через день пришел в барак автоматчик и увел Михаила. Никто не знал куда.