– Ясаков, скажу тебе по секрету: бешенство - не советчик. И ты не сделаешь меня бешеным. А Манна заставь нести патроны.

Ясаков загнул руки Манна за спину, а верткий Абзал Галимов навесил на спину сумку с патронами.

– Шевелись, холуй Гитлера!
– сдержанно ярился Ясаков.
– Ишь религиозный какой, выдавил на бляхе "с нами бог". Нету с тобой бога, холера!

Манн на ходу оглядывался на Александра.

– Знает, на кого оглядываться, - усмехнулся Ясаков, толкая локтем Крупнова в бок.
– Этот твой рабочий плевал на все три интернационала сразу, на отечество международного пролетариата и, конечно, на МОПР. Попадись мы в его лапы, он нарежет из нас ремней.

– А ты не давайся, - устало отозвался Александр, снимая паутинки с потного лица.

– Легко сказать "не давайся"! Нам уж приказано не отступать, а мы? Схватил германец одной рукой за грудки, другой бьет в морду, пятит безудержно. Так легко и в плену оказаться. Эх, Александр Денисыч, тоска от позора густая, будто башкой в деготь сунули.

Временами Александр и сам опасался, как бы не проникнуться презрением к жизни, не состариться душой до тупоумия.

– А если скрутят? Пулю в лоб, а?

Александр оглянулся по сторонам.

– Без истерики, Веня, - хрипло сказал он.
– Враг возрадуется, если мы все с горя перестреляемся. Да разве можно, голова ты и два уха? У тебя сын, жена раскрасавица. Я вот холостой, да и то помирать нет охоты.

– И себя не знаешь, на что хватит, иной раз будто хватаешься за столб дыма.

Ночью Александр откинул воротник шинели, посмотрел через плечо: пленные лежали на поляне, окруженные бойцами. Над волнисто-темными деревьями светил беловатый осколок месяца. Мягким шагом ходил вокруг полянки Абзал Галимов.

– Как бы они не пришили нас к земле нашими же штыками.
– Ясаков умолкал, потом снова хрипловато басил в ночной прохладе за спиной Александра.
– Вы, Крупновы, от роду какие-то чудаки, хвораете за всех на свете. А по мне, черт с ними, с немцами; нравится им Гитлер, целуй его хоть... Вы непременно норовите глаза на правду открыть каждому паразиту. А зачем паразиту правда?
– с устойчивой злостью говорил Ясаков.
– Завяжем глаза, отведем, покружим, как петухов, пусть уходят... или доверь Галимову сконвоировать... Галимов поопытнее нас с тобой, с японцами дрался. Будь моя власть, сделал бы я из них мокроту...

На рассвете Александра встряхнул гулкий выстрел. Вскочил. В тумане мелькал меж деревьев бежавший человек. За ним пружинисто гнался Абзал Галимов с винтовкой наперевес. С первого выстрела Александр свалил немца. Убитый ткнулся головой в ствол осинки. И хотя Александр знал, что это Манн, все же рыжеватый затылок мгновенно смутил его странной схожестью с затылком брата Юрия. Пальцы рук Манна конвульсивно сжимались, ломая мокрые грибы, синели губы, а прежде принахмуренные брови теперь выпрямились.

– Я с вечера чуял: побежит. Я спал, а один глаз глядел, - с приглушенным возбуждением говорил Абзал Галимов.

– А что с теми двумя?
– спросил Ясаков.
– Смирные?

– Характера у них нет... так себе, сволочь в мундире. А вот Манн... Если Манны с Гитлером, кровью умоемся не раз и не два. Чем фашисты взяли рабочих? Вот она тайна-то! Даже слов не найду, какая обидная тайна, сказал Александр. Одернув гимнастерку, он пошел к пленным.

Пленные, почувствовав опасность, тревожно вперебивку заговорили:

– Герр лейтенант...

Лица их пепельно мертвели.

Александр не старался понять их: ни чувств его, ни ума эти двое не тревожили...

– Ясаков, завяжи им глаза, отведи подальше в лес...

Подошла Оксана, потащила Александра за руку:

– Страшной он, майор... идемте.

Отношение Александра к Холодову медленно и глубоко менялось. Может, в эти дни и сложились в определенном порядке в душе Александра разрозненные впечатления о нем, вытеснив предвзятость и половинчатое доверие. При мысли, что вот сейчас умрет человек, которому скупился сказать теплое слово, Александру стало непривычно тоскливо.

Холодов сидел у колеса повозки, шепча что-то, ощупывая свои плечи недоверчиво, удивленно, будто чужие. Бинт сполз, закрыв глаза.

Александр наклонился к Холодову, чтобы помочь, но тот, отстранив его, сам отодрал присохшую к голове повязку. Александр промыл и перевязал рану.

– Вот тебе и чалма, - сказал Холодов, вставая, держась за наклестки повозки. Из-под косого, азиатского взлета бровей по-беркутиному, до горячей янтарной глубины высветились глаза на жестком лице. Солонцевато побурела заношенная, в пятнах засохшей крови гимнастерка.