– - Вас спас этот зарифленный фок,-- вставил я.

– - То был перст божий!
– - с жаром воскликнул он.
– - Я твердо верю, что только по милости божьей он выдержал этот шквал.

– - Когда вы его ставили...
– - начал я.

– - Бог вразумил меня,-- перебил он.-- Я не стыжусь вам признаться, что я едва осмелился отдать приказание. Казалось, его сейчас же сорвет, а с ним исчезла бы наша последняя надежда.

Он все еще находился под впечатлением этого шторма. Я дал ему выговориться, потом сказал небрежно, словно возвращаясь к менее серьезной теме:

– - Я полагаю, вы желаете выдать береговым властям своего помощника?

Да, он хотел предать его в руки правосудия. Его тупое упорство в этом пункте казалось чем-то непонятным и немного жутким, таинственным. И он беспокоился, как бы его не заподозрили "в потворстве подобным деяниям". Тридцать семь добродетельных лет на море, из них двадцать лет безупречного командования, а последние пятнадцать на "Сефоре", казалось, наложили на него какие-то жестокие обязательства.

– - Знаете ли, -- продолжал он, стыдливо копаясь в своих чувствах,-ведь не я назначил этого малого. Его родственники вели какие-то дела с моими хозяевами, и я отчасти вынужден был его взять. Он очень красивый парень, очень воспитанный, но мне он почему-то никогда не нравился. Я -- человек простой. Он как-то не подходил к типу старшего помощника на таком судне, как "Сефора".

Я был до такой степени связан мыслями и чувствами с тайным обитателем моей каюты, что готов был принять замечание на свой счет. Я чувствовал себя так, словно мне самому дали понять, что я не гожусь на пост старшего помощника на таком судне, как "Сефора". И лично я нисколько в этом не сомневался.

– - Совсем не тот тип человека, -- настаивал он, не спуская с меня глаз.

Я вежливо улыбнулся. . Казалось, он был на секунду сбит с толку.

– - Вероятно, мне придется доложить о самоубийстве.

– - Прошу прощения, я не расслышал.

– - Само-убийство! Вот что мне придется написать своим хозяевам, как только я сойду на землю.

– - Если вам не удасгся найти его до завтра,-- бесстрастно согласился я.-- Живым, хочу я сказать.

Он промямлил что-то, чего я действительно не расслышал. Я подставил ему ухо. Он заорал во все горло:

– - Земля, говорю... материк находится на расстоянии по крайней мере семи миль от моего корабля.

– - Около того.

Мое спокойствие, отсутствие любопытства, удивления, сколько-нибудь ярко выраженного интереса начали возбуждать его недоверие. Но, за исключением счастливой выдумки о глухоте, я отнюдь не притворялся. Я чувствовал себя совершенно неспособным играть роль ничего не знающего человека, а потому и боялся за нее взяться. Быть может, он явился на судно уже с готовыми подозрениями и считал мою вежливость странным и неестественным феноменом. Но мог ли я принять его иначе? Не с распростертыми же объятиями! Это было невозможно по психологическим основаниям, которые мне не нужно здесь излагать. Единственной моей целью было -- не допустить его до расспросов. К какому средству прибегнуть? К грубости? Да, но грубость может вызвать вопрос, поставленный ребром. Формальная вежливость казалась мне лучшим способом сдерживать этого человека, ибо она по самой природе своей была ему чужда. Все же и здесь грозила опасность, что он прорвется через мои ограждения. Думаю, я не смог бы солгать ему прямо в лицо, тоже по психологическим (не моральным) причинам. Если б он только знал, как я боялся, что он подвергнет испытанию мое сознание тождества с тем, другим! Но, кажется, как это ни странно (об этом я подумал значительно позже), он был немало сбит с толку оборотной стороной этого дьявольского положения: что-то во мне напоминало ему человека, которого он искал; он видел таинственное сходство с тем, кому он не доверял и кого невзлюбил с первого же дня.

Как бы то ни было, но молчание длилось недолго. Исподволь он сделал еще одну попытку:

– - Полагаю, от "Сефоры" до вашего корабля не больше двух миль. Ничуть не больше.

– - И этого достаточно в такую ужасную жару, -- сказал я.

И снова пауза, исполненная недоверия. Говорят, нужда -- мать изобретательности, но и страх может породить гениальные выдумки. А я боялся, что он спросит меня без обиняков о моем втором "я".

– - Славная кают-компания, не правда ли?-- заметил я, как будто впервые обратив внимание, что глаза его перебегают с одной закрытой двери на другую.
– - И очень мило обставлена. Вот здесь,-- продолжал я, повернувшись и, не вставая, небрежно распахнув дверь,-- моя ванная.

Он подался вперед всем корпусом, но ограничился тем, что заглянул туда.

Я встал, запер дверь ванной и пригласил его осмотреть судно -- с таким видом, словно гордился своим помещением. Ему пришлось подняться и следовать за мной, что он и проделал без всякого энтузиазма.

– - А теперь заглянем в мою каюту,-- сказал я, повысив голос до предела, и тяжелыми шагами перешел на штирборт.

Он вошел в каюту вслед за мной и огляделся по сторонам. Мой сообразительный двойник исчез. Я продолжал играть свою роль.

– - Очень удобно, не правда ли?

– - Очень мило. Очень уют...

Он не договорил и поспешно вышел, словно желая ускользнуть от какой-нибудь новой моей недостойной причуды. Но не тут-то было! Я был слишком испуган, чтобы не чувствовать желания отомстить. Преимущество было на моей стороне, и я хотел его сохранить. Должно быть, в моей вежливой настойчивости сквозила угроза, потому что он неожиданно сдался. И я не пропустил ни одного закоулка: каюта помощников, буфетная, кладовые, даже каюта для запасных парусов -- всюду пришлось ему заглянуть. Когда наконец я выпустил его на шканцы, он испустил тяжелый унылый вздох и печально забормотал, что теперь ему пора возвращаться на свое судно. Я приказал присоединившемуся к нам помощнику вызвать капитанскую шлюпку. Человек с бакенбардами засвистел в дудку, обычно висевшую у него на шее, и крикнул:

– - Капитан "Сефоры" уезжает!

Конечно, мой двойник слышал это, но не знаю, кто из нас почувствовал большее облегчение. Откуда-то вынырнули четыре матроса "Сефоры" и перелезли за борт. Мой экипаж тоже высыпал на палубу. Я церемонно проводил своего посетителя до шкафута и чуть не хватил через край. Это была упрямая скотина. Уже стоя у трапа, он замешкался и забормотал виноватым, смущенным голосом:

– - Послушайте... вы... вы не думаете, что..

Я громко перебил его:

– - Конечно, нет... Я очень рад... До свидания!