— Так, еще одну стружечку возьмем, — подмигнул он Андрейке и снова нажал на кнопку. — И шпилька твоя будет готова. А его не тово… Горячий он, не окреп еще, понимаешь?

Когда Юрка пришел из умывальной, Андрейка уже убегал из отделения, подбрасывая на ладони горячую стальную шпильку. Встретившись с Губановым, он сунул ему шпильку под нос, усмехнулся:

— Вот погляди, задавака…

— Иди, пока в морду не дал.

Нилыч посмотрел на Юрку, покачал головой, пряча под усами добрую, чуть плутоватую улыбку. «Не понравилось?.. Или стыдно стало?.. Безусый еще, а такой колючий. Потому и колючий, что сирота. Некому выручать… А парень смекалистый, расторопный. Мастер не раз хвалил. Может, и это вредит?..»

Вычистил, смазал станок, запер ящик на самодельный замок, похожий на серпик молодого месяца, и пошел руки мыть. А когда вернулся к станку, увидел, что Юрка уже причесал свои черные, густые, не очень послушные волосы, и теперь стоял у шкафа, неторопливо раскатывая, застегивал рукава черной гимнастерки с поблескивающими пуговицами. Лицо его было недовольно, угрюмо. Он никак не мог понять, почему так получается. Мастер говорил совершенно ясно: пусть слесаря не лезут к токарям самостоятельно, это — анархия. А вот Нилыч опять сам… Хочет выслужиться? Так перед кем? Перед этим рыжиком? Дисциплина требует одного, а он — по-своему… В детдоме многое не понимал, в ремесленном тоже, сюда пришел опять… И как тут?..

Нилыч посматривал на Юрку и улыбался: «Заело, видать… А может, другое что? Одиночка. К коллективу еще не прирос. Трудно парню. Поближе бы к нему. От теплоты, глядишь, размякнет, подобреет… Не зря говорят: «Человек тверже камня и нежнее цветка».

За дверью стало шумно: в красном уголке кончилась беседа о срочных заказах для сельского хозяйства, и токари второй смены оравой ввалились в отделение. Юра повернулся на шум, и Нилыч поймал его взгляд.

— Ну, сосед, пошли, — сказал он, старательно натягивая на руки теплые перчатки из черной овечьей шерсти. — Нам ведь одним трамваем двигать.

— Нет. Я тут… к товарищу зайду, — буркнул Юра и пошел.

«Ишь, какой!» — подумал Нилыч, направляясь вслед за Юркой к выходу.

Отработавшая смена из всех цехов ручейками стекалась в проходной, и здесь, на ступеньках, сливалась в единый поток, с топотом, говором и смехом пробивалась через тесные двери, снова веером растекалась по площади. В этой толпе Нилыч потерял было Юрку из вида, но за проходной ускорил шаг, отыскал его глазами и снова увидел вдали серую, лохматую, будто вязанную крючком, кепку, поднятый воротник черной шинели.

Юрка тем временем подошел к трамвайной остановке, навалился плечом на угол газетного киоска. Не мог все успокоиться: «Тоже мне… Я отказался, а он — пожалуйте!.. Будто по морде съездил… А может, я сглупил? — засомневался вдруг он. — Ведь пресс стоял. Как Нилыч говорит: «Потерянное золото можно найти, а потерянное время — никогда».

Подошли, плавно остановились два ленинградских вагона. Длинные, как пригородная электричка. Широкие двери с резиновыми краями оттолкнулись друг от друга и уползли внутрь стенок. Пассажиры хлынули к вагонам, послышались короткие девичьи вскрики, остроты…

Юрка втиснулся в первый вагон, Нилыч сел во второй.

За окном трамвая поплыл комбинат: мартеновские цехи, обжимной, дальше — сортопрокатный, листопрокатный… Огромные здания стоят спокойно, величественно, словно навечно приварены к монолитному шару — Земле. Из строгих труб, будто нацеленных в небесную даль, тянется дым — белый, черный, оранжевый, желтый… Эти дымы собрались в одно огромное сероватое облако, которое приподнялось над заводом и будто в растерянности застыло.

А трамвай спешит. Вот он миновал кирпичную громаду ТЭЦ, пробежал по низкому берегу пруда, сделал еще одну короткую остановку, славно за тем, чтобы перевести дух, и снова — вперед. Рельсы круто повернули вагон налево, он вильнул всем корпусом, и люди, стоявшие в проходе, качнулись вправо, а через секунду их толкнуло вперед — трамвай опустил тормоза и тихо вполз в туман. Электростанции, доменные печи, мартены, прокатные станы комбината охлаждаются водой. Человек не может жить без горячей крови, а металлургический агрегат — без холодной воды. Гигант металлургии ежеминутно всасывает несколько рек воды и, согрев, тут же выбрасывает их обратно в пруд. И потому даже в трескучие морозы на пруду плещутся волны, и от воды все время поднимается густой туман.

Вот и сейчас пар, подгоняемый ветром, высоченной стеной с пруда двигался на дамбу, окутывая ее. Трамвай шел тихо, на ощупь, как будто таранил гору из ваты.

Люди приутихли, молчат. А трамвай ползет, ползет. Вот за окном трамвая, как на беловатой пленке, проявился силуэт самосвала, проплыл мимо, снова темнота. На дамбе дорога тесная, а движение большое… Трамвай, беспрерывно позванивая, ползет дальше, дальше. Все молчат.

Юрка тоже молчит. Задумался. «Зайти к нему — на каток опоздаю, не заходить — обидится. Как-никак — именины. Да, еще подарок нужен! А что купить?.. Придут опять эти… Узкие брючки, лаковые остроносые ботинки, а у меня… Может, плюнуть на все, лечь и выспаться. Он обидится?.. И не вспомнит. В цехе помогаю ему, вот и вертится юлой, а если бы не это… Дружок! А ну их всех…»

На остановке «Гастроном» Юрка выпрыгнул из вагона. Протас Нилыч через дверь увидел, как он на ходу расстегнул тужурку, достал пачку небрежно свернутых денег и скрылся в магазине. «Вот он, видишь… Направился куда…»

Трамвай хлопнул дверцами и покатился дальше — к поселку, что на окраине нового правобережного города.

2

Протас Нилыч с аппетитом выхлебал тарелку щей, закусил тушеной гусятинкой и, не изменяя своей привычке, отправился «на воздух». Скрипнул калиткой сада, осмотрел деревья — не попортил ли кто? В такую стужу чуть дотронешься до ветки — хрустнет. Самую старшую яблоню даже обошел вокруг, ощупал ствол, погладил, будто лаская, согревая ее. У Нилыча к этой яблоне была особая любовь. Он посадил ее в ту военную осень, когда проводил единственного сына на фронт. Хорошо принялась. На третий год одна самая сильная веточка зацвела. Оберегал ее, как дитя. На бутоны каждый вечер повязывал марлевые мешочки. Появились яблочки — желтые, а бока бледно-розовые — нежные, ароматные, налитые соком. Приходили соседи — взрослые и дети — он по простоте душевной снимал с яблок мешочки и говорил: «Смотрите какие… память о сыне!»