— А я вот не могу сейчас есть! — воскликнула она.

Исполин покачал головой.

— Жалко… А мне все же дай чего-нибудь.

Юли припала к дверному косяку, ее нагое, тускло белевшее в темноте тело содрогалось от злых рыданий.

— Чего я дам-то? — выговорила она, задыхаясь от слез. — Ни куска хлеба нет в доме. Откуда мне взять, раз ты ничего не приносишь? Вот и мы помрем с голоду, как старый Фечке! Ты посмотри, посмотри! — Она подбежала к мертвецу на носках, присела рядом на корточки. — Посмотри на ребра его, — шепнула, — или не видишь, что он от голода помер?!

Ковач-младший склонился над телом. Ребра круто дыбились с обоих боков, остро вздымаясь над провалом живота, черной ямой уходившего к паху. На восково-желтом лице торчал лишь заострившийся, вдвое выросший нос; освещенный восходящей луной, он отбрасывал кривую тень на выемы щек и выступавшие над ними скулы. Верхняя губа приподнялась, обнажив желто отсвечивавшую верхнюю челюсть; мертвец, казалось, с ухмылкой смотрел на небо. Исполин бросил на Юли беспокойный взгляд. Однако нагая девушка, на корточках застывшая рядом, ее длинная талия, стройно подымавшаяся от бедер, и упруго сиявшие под луной груди мгновенно усмирили его сердечную тревогу — так в детстве успокаивали его звуки флейты, доносившиеся по вечерам с берега Дравы; девушка была неизъяснимо прелестна, гибка, волнующа, в ее белом, оттененном противоречиями теле таилась мелодия самом жизни.

— Иди ко мне! — позвал исполин.

Наутро после похорон Ковач-младший нанялся чернорабочим на соседний кабельный завод, рабочие которого уже приступили к его восстановлению. Он работал подсобником на уборке развалин. На место дяди Фечке они взяли к себе длиннобородого дядю Чипеса, и с его помощью Юли вполне справлялась днем с охраной лесосклада; они ведь давно уж делились с ним всем — если бывало чем поделиться. Правда, от недельного жалованья Ковача-младшего проку было немного, деньги уже ничего не стоили, на них он мог купить разве что репы, савойской капусты, кукурузной муки, абрикосов — но заводской комитет время от времени подбрасывал рабочим литр растительного масла, килограмм-другой бобов, венгерского риса, подвозил из деревни картошку, а однажды выдали даже по полкилограмма сахара, подсластив людям субботний вечер.

Ковач-младший вставал на рассвете, а возвращался домой поздно вечером. С тяжестью на сердце стоял он в темноте перед закрытыми и заложенными на засов воротами и, повесив голову, слушал двойную тишину по эту и по ту сторону ворот. Юли пела теперь все реже. Если он спрашивал ее, отчего перестала она быть голосистым жаворонком, куда подевалась ее певчая душа, Юли весело трясла головой, улыбалась ему, смеялась, и блеск ее зубок мгновенно расправлял морщины на его сердце, но на следующий вечер исполин опять стоял перед воротами с томительной тяжестью в груди и, хмуря лоб, долго думал свою невеселую думу, прежде чем постучаться в молчание склада.

Однажды вечером его встретило пение. Девушка мурлыкала тихо, словно забывшись, — казалось, она сидела у самых ворот и ждала его. На тихий стук тотчас скрипнул засов.

— Впустить тебя? — спросил ее голосок.

— Впустить, — радостно сказал исполин.

— Что ты принес?

— Ничего.

— Ах ты боже мой, надо же! — закричала девушка. — Ничего? Тогда я тебя не впущу.

— Ну, впусти же! — просил Ковач-младший.

— Становись на колени и моли меня слезно! — потребовала девушка.

Ковач-младший глядел на темные ворота и смеялся.

— Не стану молить, — сказал он, — потому кое-что все же принес.

Все стихло, ворота не открывались. Исполин напряженно прислушивался.

— Покажи, что принес, — внезапно раздался над его головой голос Юли, — покажи, иначе не впущу.

Исполин вскинул голову, ошеломленно спросил:

— Ты как же туда залезла?

Голова девушки свешивалась над высоким дощатым забором, пониже, в просвете подгнившей доски, шевелились пальцы ноги.

— На лифте, — сказала Юли. — Показывай, что принес!

Была темная беззвездная ночь. Скоро заморосил дождик. После ужина Юли калачиком свернулась на коленях Ковача-младшего.

— Ты на мне женишься? — спросила она. — Днем я ходила в главную контору за твоим жалованьем, и меня спросили, жена ль я тебе. Ну, что я ответила?

— Что ж ты ответила? — спросил исполин, и его голос дрогнул от волнения. — Директор как-то сказал мне, что ежели я теперь поработаю честно… то он…

Ковач-младший умолк, испуганно глядя на девушку.

— Вот… не помню, что он пообещал, если я теперь поработаю честно, — проговорил он, ошеломленный. — Это было в тот день, когда русские дали мне мяса, а вечером…

Исполин опустил голову на руки.

— Что со мною случилось? — вздохнул он. — Когда случилось?.. Ведь вот только что… а я и забыл уже! — Он прижал к груди своей жаркое девичье тело. — Об одной тебе и помню… ни о чем другом в целом свете! Завтра я напишу в Барч письмо, так?

— Зачем? — спросила Юли.

— Про документы, — тихо сказал исполин. — Чтобы мог я на тебе жениться и чтоб было у меня от тебя столько детей, сколько раз нынче ветер подует. Считай, Юли!