— Дело, ребята, даже не в этом, а в том, что распоясался. Матерится при всем честном народе, при женщинах. Да я сам не хочу, чтобы меня кто-то материл, пусть я сто раз виноват!

— Жаловаться на него пора.

— Жалуйся не жалуйся — горбатого могила исправит.

— А чего нам его терпеть? Давно пора свалить. Надоело.

— Ну да, свалишь его, у него со всех сторон связи. Даже, кажется, в Москве, в Госстрое. Как паук в тенетах. Вы все полетите, а он останется.

— Это еще как сказать. Если всем взяться...

— Да написать коллективное письмо в горисполком и горком.

— Я терпеть эти кляузы не могу!

— Чистоплюй.

— Да нет, просто я знаю, как меня донимают эти коллективные письма и жалобы. Они сокращают жизнь человека на двадцать лет. Давали бы в сорок лет пенсию!

— Да как же, ребята, без Ивана Ивановича-то? Не с кем будет ни водки выпить, ни стишков послушать, ни «Цыганочку» сплясать.

— В цирк его, если без него скучно. По воскресеньям будешь на него с детьми ходить, а в будни — работать надо.

— Если ты такой умный, то почему ты только начальник стройуправления? Что, новый, думаешь, лучше будет? К этому хоть ход знаем.

— Хуже не будет.

— А что, в самом деле, молодых мало? Да хоть из нас. В других городах — я вот бывал в командировках, интересовался — молодые способные ребята, а дела идут лучше наших. Уж такой позорной штуки, во всяком случае, нет.

— Давайте, в самом деле, ребята, провернем это дело...

...В тот же день часов в восемь вечера Красавин из дома звонил домой Затулину — докладывал о том, что задание не выполнил — акт по десятому дому подписать не смог.

— Ты что же это? — спросил Затулин. Однако строгости, резкости в его голосе сейчас не было. Красавин, если надо было сообщить что-нибудь неприятное, предпочитал звонить ему часов в восемь-девять вечера, когда Затулин, конечно, после ужина полулежит в мягком кресле, читает газету или смотрит телевизор, а жена или дочурка дает ему телефонную трубку. Тогда у Затулина голос грудной, спокойный и желание поговорить по-товарищески. — Значит, дом не попадет в статотчетность за квартал? Ну-ну... Кроме того, что трест наказываешь, наказываешь еще и себя — не видать тебе ни классного места, ни премий. Уж я тебя тогда закручу на все гайки — удружу по-товарищески. А в чем все-таки дело?

— А черт его знает, ничего не пойму. Моя система, ты знаешь, всегда срабатывала, а тут — его будто подменили. Рявкает, как раненый зверь, — не подступись.

— Положим, вежливостью он никогда не отличался. С каких пор твои уши стали девичьими?

— Дело не в этом. Мои уши, кстати, так залиты грязью, что, наверное, уже не отмоешь. Но выслушивать просто так, без компенсации — я ведь не мальчик, не простофиля какой-нибудь, не бич с помойки, я все-таки начальник стройуправления. Но дело, опять же, не в этом. Мне все время кажется, что он ждет от меня в лапу, что сунь я ему сотнягу — и все поедет как на мази. Знаю — плохой дом, согласен — принимать его нельзя, но ведь сходили с рук дома и хуже. С коньяком, с водочкой, но сходили! Я понимаю: выпить в ресторане и съесть цыпленка со служебным лицом — нехорошо, конечно, но это наши ветхозаветные нравы, или как их там называть. Это объяснимо. Не обмыть новую вещь — скупым можно прослыть на весь свет. Но взятки — позвольте, я не настолько еще опустился. А знаю, кое-кто из наших сует ему...

— Интересно, кто это?

— Хм... Извини, но стукачом я у тебя работать не собираюсь. Ты уж сам такие дела секи. Я только предупреждаю, как бы нам вместе с Хохряковым не вляпаться — клеймо на всех ляжет, если вдруг всплывет...

— Мда-а... Ты что-нибудь предлагаешь или просто так?

— Что я могу? Знаешь, когда зубы болят и флюс развозит по всей щеке? Опухоль может и до носоглотки дойти, и до глазных впадин, и до мозга. Так вот зубодеры в таких случаях удаляют больной корень.

— Что это ты мне говоришь? Какой корень? Не темни — кого ты имеешь в виду?

— Того самого, о котором мы говорили.

— Но ведь так можно договориться черт знает до чего. Такие корни растут крепко.

— Но и тебе грех жаловаться. Управляющий трестом, депутат горсовета, член постоянной комиссии по строительству при горкоме... Это не мне, мелкой шавке, лаять.

— Потом — что мне до него? Не я дома сдаю, а вы. Мое дело — вас погонять, чтоб на ходу не спали.

— Хорошо, тогда я сам буду. Есть тут инициаторы из молодых, большое желание испытывают спихивать зачервивевших стариков, примкну к ним. А то черт знает до чего можно докатиться с такой жизнью. Но если уж под него потом начнут крепко копать, могут и до тебя докопаться.

Затулин долго молчал — что-то соображал.

— Ну так что? — спросил нетерпеливый Красавин.

— Ты мне много вопросов не задавай, я сам больше люблю задавать вопросы. Я все-таки не понял: дом ты собираешься сдавать? Или он тебя уже не интересует?

— Собираюсь. Надеюсь, завтра все-таки.

— Ну, а насчет Хохрякова ты пока ни на что не надейся.

Прежде чем взяться за какое-либо дело, Затулин обдумывает возможность решения его в разных вариантах, вместе с тем постепенно убеждая себя в правоте и выигрышности дела, а уж потом он решителен и быстр или осторожен и хитер — в зависимости от обстоятельств.