Прапорщик задумался, его не оставляли сомнения. Но он не рискнул затеять спор с Жукой Флоренсио. Пора уходить. Беатрис, наверное, уже не придет. Куда ему теперь направиться? Домой или побродить по городу? А может, спросить у ньи Венансии о Беатрис? Это глупо, она ведь, как все женщины, еще заподозрит его в чем-нибудь. Уже в передней он поинтересовался, как подвигается у Жуки новая книга. Жука заулыбался, вытер вспотевший лоб. Это был самый приятный вопрос, какой он мог услышать. Вообще-то Вьегас, на его взгляд, юноша положительный, внушает доверие. Скоро выйдет очередная книга Жуки — «Очерки прямо из-под пера». Краткий, но убедительный анализ основных событий жизни в Миндело. Возможно, эти очерки послужат основой большого романа. Он мечтает создать зарисовки местного быта, подобно Эсе[8], изображавшему некогда высшее общество португальской столицы.

Прапорщик с видимым сочувствием кивал головой, но втайне разговор этот его лишь забавлял. Отлично представлял он себе, что за книги пишет Жука Флоренсио. И ему ничего не стоило польстить простодушному автору. Чудак, всему-то он верит, всем восхищается, а от самого себя просто в восторге. И Жука был наверху блаженства. Видит бог, думал он, с таким человеком можно и пооткровенничать, излить ему душу. Книги Жуки получили всемирную известность — автор, как мы знаем, сам писал об этом на суперобложках, а теперь он надеялся, что и новая будет иметь немалый успех. Он страшно много работает. Работает без отдыха, не зная устали. Он, как истый интеллигент, чувствует себя лично ответственным за все происходящее, особенно за события на Островах Зеленого Мыса. Прапорщик Вьегас слушал молча, но в его душе нарастало раздражение.

Прощальное рукопожатие скрепило их дружбу. Разумеется, так считал лишь Жука Флоренсио. Нья Венансия поспешно вернулась из кухни, извиняясь за свое отсутствие. Она поблагодарила их за нанесенный ей визит.

По пустынным улицам ветер гнал клубы красноватой пыли. В подворотне укрылась парочка влюбленных. Из казарм доносились звуки трубы. Где-то разучивали на пианино морну. Прохожих не было. Выгляни из окна хотя бы вон та незнакомая девушка, что стоит спиной к подоконнику, она еще острее почувствовала бы скуку и одиночество провинциального городка. Так тоскливо было у всех на душе. Ничто не могло взбудоражить оцепеневший Минделу.

12

Попутный ветер надувал паруса «Покорителя моря». Справа по борту в густом тумане скрылся Санту-Антан. Все уже знали, что самое большее через час на горизонте покажется Сан-Висенти.

Неожиданно пронзительный крик вывел из оцепенения измученных голодом и долгим путешествием людей. Шико Афонсо вскочил, изумленно озираясь. Кое-кто из пассажиров тоже поднялся с места. Снова раздался крик, потом еще и еще.

Кричала Коншинья. Позеленев от боли и кусая губы, лежала она на спине, раскинув в стороны худые, как плети, руки и ноги. Схватки учащались, стоны и крики становились все громче. Мужчины отворачивались, словно происходящее их совсем не касалось. Перейдя к правому борту и закурив сигарету, Шико смотрел, как густая пелена сумерек опускалась над морем.

Женщины плотным кольцом обступили роженицу. Коншинья металась, не находя себе места. Схватки то отпускали ее, то вновь усиливались. Неужели она вот так и будет лежать на палубе, обессилевшая, беспомощная? Разве нельзя ничего для нее сделать?

— Люди, да что же это такое? Неужто никто не поможет женщине? — воскликнула какая-то старушка.

Шика Миранда медленно встала. Она, еле держась на ногах, с помощью дочери подошла к Коншинье и опустилась рядом с роженицей. Огрубелые, опухшие руки заскользили по ее животу, нащупывая ребенка.

С беспокойством наблюдали люди за Шикой Мирандой, которая приняла на своем веку немало родов. Шли минуты. Наконец схватки прекратились. Коншинья больше не стонала. Что с ней, может, она умерла? — в тревоге думала Шика Миранда. Нет, вроде бы, нет. А похожа на мертвую! Тело все расслаблено. Неужели она умрет? Ведь случилось же так с ньей Филоменой. Пришло ей время рожать, а поблизости ни доктора, ни медсестры. Дом Филомены стоял на отшибе, в поле, в трех лигах[9] от Рибейра-Брава. Она без сознания, в лице ни кровинки. Тетушка Розинья, много лет занимавшаяся в тех краях акушерством, трясла Филомену за плечи, массировала ей живот. Пот ручьями бежал по лицу Розиньи. Она из сил выбивалась, чтобы вызволить ребенка из чрева матери. А Филомена не подавала признаков жизни. Прошло около часа, он показался целой вечностью. Схватившись за голову руками, тетушка Розинья тихо произнесла: «Умерла…»

И вот теперь Шика Миранда, массируя живот Коншиньи, со страхом вспоминала смерть Филомены, терзалась сомнениями — а все ли так, как надо? У Шики совсем не было сил. Пот градом катился по ее лицу. Оглядев стоявших вокруг женщин и увидев их глаза, нацеленные на нее, точно дула винтовок, Шика вздрогнула.

— Ну, как она?

— Пусть передохнет немного. Ребенок уже идет сам. Я повернула его, как надо. Теперь все будет хорошо, если мать чуточку ему поможет.

— Ой-ой-ой, нья Шика! — вскрикнула Коншинья. Она наконец-то пришла в себя.

— Ну-ну, крепись, милая, теперь недолго. Ребенок уже показался. Вот-вот выйдет. Еще самую малость. Ну же, Коншинья, будь умницей, помоги. Не подкачай, милая! Ну, давай, давай.

Наконец показалась головка.

— Милая, мужайся, ну помоги еще чуть-чуть.

И вот ребенок появился на свет. Крошечный семимесячный заморыш.

Разумеется, мертвый. Уже столько детей умерло на Островах от голода! Оно, может, и к лучшему, что этот тоже так и не узнает, как страшна жизнь.

Коншинья чувствовала огромное облегчение, она плакала. Подошел Шико Афонсо и, взяв нож, посыпанный солью для дезинфекции, осторожно обрезал пуповину.