Уже пять часов утра. Гости один за другим начинают незаметно расходиться. К наступлению дня праздник закончится. Впрочем, никогда ничего нельзя знать наперед. Все может затянуться и до самого вечера. Звонок в дверь, и в дом к Монтейринье вваливается новая компания. Это неожиданное появление новых людей либо расстроит, либо, напротив, оживит пирушку. Итак, в дом вваливается компания, и мы видим, что это дружки инженера Ваза. Или, выражаясь общепринятым здесь языком, орава Жо. Я уже несколько раз порывался открыть дверь, услышав звонок: мне все время казалось, что он должен прийти, и действительно, Жозе Ваз явился, когда его уже никто не ждал. Вот он стоит передо мной, невысокий, очень живой, он и впрямь похож на птичку-невеличку филили. Это Жожа прозвала его Филили! Ох уж этот Жо! Стоит ему заглянуть в дом хоть на минуту, все вокруг начинает искриться весельем. Он является обычно неожиданно, и вместе с ним в дом врывается радость, но случаются иной раз и непредвиденные осложнения. Его появление одинаково может привести и к хорошему, и к дурному. Смотря по обстоятельствам. От чего это зависит?! Прежде всего от количества выпитого им виски. Жо около тридцати лет, он отбыл воинскую повинность, окончил университет и поселился в Анголе.

«Трудно поверить, что вы и Жо знакомы. Бывают же на свете чудеса. Он заходил ко мне в гости, когда еще учился в университете, на факультете права. Парень он вспыльчивый, прямо порох, но добрый, этого у него не отнимешь. Однажды моя служанка рассказала, что звонили по телефону, спрашивали господина Ваза, а она ответила: «Господин Ваз ушел на Бесправный факультет». — «Твоя правда, Биа, — сказал ей тогда Жо, — здесь, в Лиссабоне, я вечно пребываю в состоянии бесправного». Он, бедолага, очень страдал от постоянной нехватки денег, даже официантам дать на чай было нечего. Я часто подбрасывала ему деньжонок, и он исправно возвращал долг. Вы же знаете, Жо всегда был задирой. Маленький, щуплый, но ко всем цеплялся. И ему частенько доставалось на орехи. Я прозвала его Филили — есть такая пичуга у нас на Островах, сама крохотная, а задирает больших птиц. Боже мой, кто бы мог подумать — Пидрин и Жо! Я их обоих хорошо знала, была им как мать. Я слыхала, что Жо не дурак выпить. Не хлебнул ли он, часом, своего любимого грога, перед тем как ехать на охоту?»

Где бы Жо ни появился, там сразу начинается оживление. Ему все равно, какая компания. Его это не волнует: в любом обществе он чувствует себя как дома. О том, что существуют условности, ему нечего и говорить. Одним он нравится, другие его только терпят, но никто не считает его чужаком — чего нет, того нет. Добрых друзей у него хоть отбавляй. Но случается, на инженера Ваза находит особый стих и он начинает куролесить, действуя всем на нервы. Вот он направляется прямо к Мариазинье Баррето. Она не замужем, окончила исторический факультет университета и заведует сейчас отделением статистики. На Островах Зеленого Мыса Мариазинья преподавала в лицее, но ей вздумалось попытать счастья в Анголе. Однако здесь ее ждало разочарование. Кто на Островах назвал бы эту девушку мулаткой? Ведь зеленомысцы все смуглые. И потом, что это за понятие для нас — цвет кожи? А здесь девушку с темной кожей каждый час, каждую минуту подстерегают неприятности. Время от времени Мариазинья заходит к своей кузине Луизе Перпетуа, пытается найти у нее утешение, но это ей не удается. Сыновья у Луизы светлокожие, с каштановыми волосами, тонкими чертами лица, младший — голубоглазый, у старшего глаза как маслины, и все равно их называют мулатами, цвету кожи здесь придают важное значение, он определяет все.

В Анголе мало кому из нас нравится. Тут все нам не по душе. Конечно, со временем привыкаешь, приспосабливаешься, земляки друг у друга находят поддержку. Только это и помогает примириться с такой жизнью. Вот, например, Кандинья Фейжо — она давно бы уж сбежала из Луанды в Лиссабон, да муж ее занимает в Анголе видное положение, хорошо зарабатывает. «Милая моя, я отсюда не уезжаю потому, что люблю широко пожить». Так говорит Кандинья Фейжо, а кто упомянет о Кандинье Фейжо, непременно вспомнит еще Коншинью и многих других. Впрочем, не все одинаково думают, кое-кому тут и в самом деле пришлось по вкусу. Нашелся один зеленомысец, который научился развлекаться за счет других. Это инженер Ваз. Ему удалось обнаружить уязвимое место у соотечественников — цвет кожи, — и он любит задирать их, затрагивая эту тему. Главная жертва Жо — Мариазинья. Это все знают. «Голубушка, ты чернокожая, я чернокожий, и те ничтожные людишки, что вертятся у нас под ногами, — тоже черные». — «Жо, запомни хорошенько, не стыдиться своего цвета кожи — это вопрос совести каждого из нас». А он твердит свое: «Жители Островов Зеленого Мыса — черные. Все мы африканцы, и нечего нам нос задирать». Да, он явно закусил удила. Все знают его манию изводить людей. В такие минуты лучше держаться от него подальше. Однако это легко сказать, но нелегко сделать. Стоит инженеру Вазу нагрузиться виски, и он начинает болтать все, что вздумается, и доводить земляков до белого каления. Он давно нашел их слабое место и теперь жалит безо всякого снисхождения. Одни смотрят на него с презрением, мол, парень с причудами, другие горько усмехаются: Жо в своем репертуаре, третьи стискивают зубы, чтобы не выдать своего раздражения. Вот Жо прицепился к Пидрину. «Здорово, Пидрин! Да ты у нас стал настоящим мужчиной. Как она, жизнь-то?» — «Жизнь моя, приятель, что кофе у бедняка — сегодня сладкий, завтра горький». И Жо начинает разглагольствовать о давних приключениях Пидрина. «Осторожней выбирай слова, Жо, постарайся не задеть Пидрина», — советует Мариазинья. Она давно уже привыкла к безрассудным выходкам этого повесы, случается, конечно, и обижается на него всерьез, но чаще не сердится на его насмешки. И в самом деле — стоит ли лезть в бутылку? Жо парень видный, умеет вести себя, когда хочет, неженатый, веселый, получает солидный оклад в «Минеранголе» — двадцать пять конто[28] — и может жениться на любой, кто бы ему ни приглянулся. Однако Мариазинья не в его вкусе. Она подошла бы ему как любовница — если она не прочь, пусть только намекнет, — но жениться на ней — дудки, от этого уж увольте. Цвет кожи у нее очень красивый, напоминает зрелый финик, но она чуточку полновата. Не вдохновляет, хотя изюминка в ней определенно есть, ее зеленые глаза — как бездонный омут, наверное, приятно их целовать, гладкие каштановые волосы — такие мягкие с виду, должно быть, приятно их гладить. И Жо скачет, словно птичка филили около приманки, прыгает, клюет, но внезапно расправит крылья и упорхнет. Сколько людей, столько и характеров. Инженер Жозе Ваз заигрывает с одной, перебрасывается шутками с другой, со всеми танцует, нежно прижимает партнершу к себе. «Ты моя тихая радость!» — ведь лесть испытанный прием, — и девушка тает, но тут же острое словцо инженера повергает ее в смущение, заставляет залиться краской, известное дело, у этого болтуна язык без костей. «Знаешь, крошка, женщина без мужчины — то же, что гитара без струн». Девушка вспыхивает. Примечай, парень, к тебе неравнодушны, ты входишь в доверие. Однако там, где почва менее податливая, он продвигается медленнее, действует исподтишка, добивается заметных результатов и вдруг, в мгновение ока, когда его жертва меньше всего этого ожидает, смывается. Он исчезает на неделю, полмесяца, месяц или больше. Куда девался Жо? Кто знает, может быть, замкнулся в своей раковине, никто его не видел или видел мимоходом, как он ехал с друзьями в автомобиле, а кто-то встретил его однажды вечером мертвецки пьяного, и вдруг в один прекрасный день без предупреждения, без приглашения Жо врывается в дом как ураган. И только переступит порог, как становится душой общества, веселый, насмешливый, непутевый Жо.

«Да, Жо не дурак выпить. Не хлебнул ли он часом своего любимого грога, прежде чем отправиться на охоту?» — «Чего не знаю, того не знаю, нья Жожа. Но что-то никто мне об этом не говорил». — «А как наказали Жо за убийство Пидрина?» — «Дело разбирали в суде и осудили Жо условно, а потом взяли на поруки. Решили, что Пидрин был сам виноват. У Жо оказался свидетель, который это подтвердил».

Я замолк, и тетушка Жожа глубоко задумалась.

Я уже говорил, что Жо давным-давно исчез из нашего поля зрения и, когда он вошел, поздоровался со всеми и принялся, как обычно, злословить, все сразу оживились.

А где же Мариазинья? Мими Жоана и Дулсе Рибейро ревнивыми глазами следили за ними обоими. Столько дурочек за ним бегает, а он и внимания не обращает! Мариазинья сказала Жо, что собирается провести отпуск в Европе. И он тут же принялся изводить ее: «Деточка, место чернокожего, место африканца — здесь, в Африке, на своей земле». — «Жо, перестань грубить, ты просто невыносим! — Она сделала предостерегающий жест. — Надо бы тебе пить поменьше». Но у Жо, как известно, ни стыда, ни совести, и он с лукавым видом парирует удар. «Чем стыдить меня, лучше поцелуй. Впрочем, если тебе нравится, можешь как угодно обзывать меня, брань на вороту не виснет. Как стемнеет, нам с тобой будет совсем хорошо, ведь в темноте нас не видно». — «Как ты можешь считать себя африканцем, если кожа у тебя белая? Пусть уж это звание останется за мной». — «Ну и сказанула! Это я-то белый? Мне такого и во сне не снилось». Мариазинья снова сразила его. Но Жо не признает себя побежденным и заливается смехом. Он хочет, чтобы его считали черным, или, как принято теперь говорить, африканцем, — и наконец находит неопровержимое доказательство: «Погляди-ка, дурочка, на мои волосы». Волосы у Жозе Ваза короткие, скорее светлые, чем темные, мелко вьющиеся — не прямые и не волнистые — и стоят торчком. Однажды, когда он еще учился на юридическом факультете, какой-то студент воткнул ему в волосы огромный железный грубо сработанный гребень, привезенный родственником из Соединенных Штатов, но Жо с презрением отбросил этот гребень, и зря: такие волосы только гребнем и расчешешь. Как бы то ни было, инженер Жозе Ваз хочет, чтобы его считали африканцем. Родина Жо — Острова Зеленого Мыса, там он родился и вырос, там окончил лицей. В крови у него небольшая примесь негритянской крови, с первого взгляда и не определишь, что он мулат. Но Жозе Ваз хочет, чтобы его считали африканцем. Он не желает быть хуже других. Жо часто цитирует высказывания Лумумбы, Сартра, Фанона и других сторонников теории негритюда. Фанон для него — высший авторитет. Стоит кому-нибудь начать разговор о Сенгоре, Жо тут же прерывает собеседника: «А вы знаете, что говорит Фанон? Деколонизация — всегда насильственный процесс». А если ему случится оказаться среди интеллигентов, вы непременно услышите: «Знаете, Фанон считает, что в данный момент самой насущной проблемой для африканской интеллигенции является формирование нации».

«Так, значит, существует свидетель гибели Пидрина?» — «Да, это Жижи. Правда, он был тогда под хмельком, но, тетушка Жожа, даже если Жижи навеселе, он никогда не теряет способности соображать. Жижи был приятелем и Пидрина, и Жо. Но на суде он всячески выгораживал Жо». — «А у Пидрина остались дети?» — «Ну, были ли у Пидрина дети или нет, один он мог это знать. Ведь Пидрин был холостяком». — «Подумать только, Пидрин — холостяк. А уж как он всегда увивался за женщинами! Правильно говорят, судьба жестоко смеется над человеком». — «Должно быть, потому он и не женился, что слишком любил женщин, нья Жожа. Хранить верность одной-единственной, вероятно, казалось ему скучным. О Пидрине ходили разные слухи. Конечно, болтали много лишнего. Особенно когда заходила речь о странных обстоятельствах его гибели. Жо в то время ухаживал за одной девушкой и хотел на ней жениться. Она была дочерью военного, славная такая, стройная, как стебель маиса. Поговаривали, будто и Пидрин тоже приволокнулся за ней и якобы между ними даже что-то было». — «Стало быть, Жо совершил преднамеренное убийство?» — «Доказать это, конечно, никто не может. Злые языки утверждали, будто он намеренно убил Пидрина. Жо испугался не на шутку и решил оградить себя от наветов. А не то ему бы худо пришлось. Угодил бы на каторгу, и еще не известно, вернулся ли бы он оттуда живой. Мне кажется, Жо не способен застрелить человека из ревности, хотя быть уверенным ни в чем нельзя». — «По-моему, Жо ни за что бы этого не сделал. Он хороший парень. Хотя бывает иной раз, сама жизнь толкает человека на преступление». — «То-то и оно. А в порыве ревности можно черт знает что натворить. Можешь и убить, сам того не желая». — «Ах ты, господи, страсти какие! Вот уж воистину судьба каждого в руках божьих». — «Разговоры о гибели Пидрина еще и теперь не смолкли». — «И что же говорят?» — «Никто не верит». — «Что Жо невиновен?» — «Вот именно». — «Да, жизнь каждого из нас окутана тайной. Один господь знает все про всех, а мы — только про свою жизнь».

Жо — зеленомысец и хочет, чтобы все считали его африканцем. Кожа у него белая, волосы светлые, глаза голубые, черты лица тонкие, и, попав на солнце, Жо мгновенно становится красным, как вареный рак. Но волосы у него короткие, мелко вьющиеся и стоят торчком — единственное доказательство его принадлежности к черной расе. Куда бы Жозе Ваз ни пришел, повсюду начинается веселье. Он ни на шаг не отходит от Мариазиньи. От Мариазиньи или какой-нибудь другой девушки — это смотря по обстоятельствам. Антонио Марта, впрочем, он любит себя именовать доктором Антонио Марта, но многие сомневаются, так ли это, хотя он и главный редактор газеты «Диарио де Ангола», так этот Антонио Марта терпеть не может Жо и числит его среди неблагонадежных. Жо чувствует эту неприязнь, но виду не подает. Предположим теперь, что отношение Марты к Жозе Вазу разделяет Томазиньо Медейрос из Государственного архива. Но тут существует большое различие. У Марты — рыбья кровь, это всем известно. А Томазиньо — ни рыба ни мясо. Точнее, рыба для одних, мясо для других, у него ко всякому свой подход. Бессовестный Жо не щадит его, потому что знает — уж он-то, конечно, знает, — что Томас Медейрос частенько жертвует своими убеждениями ради выгоды. Томазиньо обычно старается держаться подальше от инженера. Он вообще-то ужасный хвастун, но стоит Жо появиться где-нибудь поблизости, и Томазиньо тут же умолкает, будто воды в рот набрал. Томазиньо старается поддерживать с Жозе Вазом хорошие отношения, он вообще ни с кем не хочет ссориться — ведь никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь; уметь жить нетрудно, если такое называется жизнью. Томазиньо в присутствии Жо тише воды ниже травы. Он молча садится возле него и сидит, не произнося ни звука, хотя это дается ему с огромным трудом. А Жо вовсю издевается над ним. «Ну так когда же наконец выйдет твое исследование о многорасовом населении нашего континента?» Томазиньо, задетый за живое, кисло улыбается, поеживается и делает робкую попытку защититься: «Вот раз ты сидишь здесь со мной, Жо, так послушай…» Но инженер Ваз — человек другого склада, интеллектуальные головоломки не по его части, не дослушав рассуждений Томазиньо, он направляется прямо к столику с виски. С дерзкой ухмылкой он потирает руки. Томазиньо, воспользовавшись случаем, потихоньку смывается — ему еще надо подлизаться к Антонио Марте из «Диарио де Ангола». Конечно, Марта напыщенный болтун, но без лести сейчас не обойдешься, статья в газете всегда придает человеку вес, а уж если у вас есть друзья или знакомые в журналистской среде, то это просто находка! «Сегодня со специальной миссией — для того, чтобы собрать информацию in loco[29] и ознакомиться с различными аспектами материальной культуры бушменов, принадлежащих к этнической группе, пока еще мало исследованной этнографами, — выехал на юз страны видный ученый, представитель Государственного архива Томас Медейрос, который уже немало сделал для изучения этнографии этой провинции». Прочитав эту заметку, Жо непременно начнет язвить: «Что ты там еще изучал, парень, кроме национальной кухни и даров моря?» — «Томас Медейрос, наш уважаемый коллега, рассчитывает возвратиться через месяц. Он надеется привезти ценные материалы!» Статья в две колонки и фотография напечатана в «Диарио де Ангола». «Фотография — вот что важнее всего», — любит повторять Жозе Гомес Феррейра[30]. Неделю спустя, когда Томазиньо возвратится с юга Анголы, в газете появится новая заметка: «Вчера в Луанду с юга провинции прибыл наш уважаемый друг и известный ученый-этнограф Томас Медейрос, который, как мы уже сообщали»… и так далее. «По возвращении он заявил нам: «Я считаю эту поездку чрезвычайно полезной. Я жил и находился в тесном общении с бушменами нашей провинции — этнической группой, существование которой в традиционных рамках ее культуры еще раз подтверждает, насколько наша политика обращения с туземцами способствует сохранению в неприкосновенности их образа жизни». Жо прочтет эту белиберду и отшвырнет газету в дальний угол: «Оба хороши — что Медейрос, что Марта, ни стыда у них ни совести!» Вот так человек извлекает пользу — и не малую — из своей дружбы с журналистами. С субъектами, подобными Антонио Марте, осложнений не возникает — достаточно подсунуть ему статейку, отредактированную доной Арминдой из Департамента этнографии, и готово дело — Антонио Марта, с благодарностью приняв статью, без промедления посылает ее в набор — две колонки текста — и, конечно, фотография, без фотографии никак нельзя. Томазиньо водит знакомство не только с сотрудниками редакции, но и с сотрудниками Ангольского радио, с помощью одного из них, Тониньо Вера-Круза, он недавно получил возможность выйти в эфир, да не как-нибудь, а в программе «Последние новости из Португалии — факты и документы». Как всегда, сработал принцип взаимной выгоды: ты мне — я тебе, или рука руку моет. Люди, подобные Томазиньо, имеют свои зоны влияния и в свою очередь оказывают другим ценные услуги. И Антонио Марта, когда ему это понадобится, использует своих протеже без зазрения совести — «все они, голубчики, у меня в кулаке». Так вот, для Жо подобный способ преуспеть в жизни не подходит. Он этого не признает. Угодничать, «сгибаться в три погибели, точно бамбук на ветру, — это, может быть, и хорошо для Томазиньо и его приятелей, но он, Жо, на такое не способен. Вот почему гложет его беспокойство, вот почему он ощущает себя неприкаянным и, едва появившись у кого-нибудь в доме, тут же начинает приставать ко всем, язвить, одних доводит до белого каления, других заставляет хохотать до упаду.