Он втащил девчонку на крыльцо.

– У тебя руки трясутся, - сказала Бронька.

Ключ и впрямь не попадал в щель замка.

"Сейчас запоешь иначе. Я без милиции обойдусь..." - решил Челышев и через застекленную покосившуюся веранду поволок Броньку в комнаты.

– Ложись!
– толкнул на койку. Бронька, не сопротивляясь, плюхнулась животом вниз. Павел сорвал с гвоздя старый реалюшный ремень, на котором по утрам правил бритву. Бронька, не оборачиваясь, покорно сопела.

– Ой, не щекоти!
– вскрикнула, когда он задрал ей капот.

"Получишь "не щекоти"...
– усмехнулся он, но тут же оробел.
– Тоже модница... Простых носить не может..."

Сунув ремень под мышку, он стащил с Бронькиных довольно могучих бедер шелковые нэпманские панталошки и, перехватив ремень за пряжку, хлестнул со всей силы.

– Ой!
– взвизгнула девчонка.

– А камнями - не "ой"?

Вдруг затрещало крыльцо, в дверь забарабанили, копировщица сказала хриплым от волнения голосом: "Павел Родионович, откройте!" А девчонка, вывернувшись из-под ремня, прижалась к Челышеву. Лицо у нее было мокрое. Значит, ревела молча. Тут уж стало не до экзекуции. Он обнял Броньку с раскаяньем и жалостью: вот, лупил ремнем, а ведь она его любит. И камни потому швыряет. А что в нем, Челышеве, такого?

За окном поскрипели сапогами, посветили фонариками, и снова стало тихо и темно. Но ощупью даже верней, чем зреньем, Павел понял, как юна Бронька. Это пахнет сроком... И ведь не тянуло к ней. Пробегал мимо, надеясь: не прицепится. А вдруг притворялся? Вдруг ему нужна именно такая, нетроганная, неопытная? Не было у него девушек. Даже толком не знает, что они такое...

"А зачем тебе?" - опомнился, но Бронька, вмявшись в него, не позволяла думать. В те годы желание не покидало Челышева. Оно как бы тайно насыщалось его молодостью, честолюбием и неосуществимыми надеждами. Все это вместе, усиленное неприятием сущего и неучастием в нем, перегонялось в тягу пропасть, утонуть, утопиться в женщине хоть на ночь, хоть на пять минут, а уж там - все равно... И Леокадия, пусть была старше на пятнадцать лет, для этого морока годилась. И те сотрудницы, что были после нее. И копировщица. Теперь же к нему прижималась Бронька, а она всех моложе...

"Оттолкни. Врежь ей раза и выгони... Ведь погубишь ее и сам погибнешь..." - шептал ему кто-то печальный и умудренный. Но руки, не слушаясь, искали Броньку.

– Пашенька... Паша...
– всхлипывала она, будто Челышев снова хлестал ее ремнем.

– Ну, не реви... Будет, будет...
– все же пытался он удержать себя.
– Беги домой. Мильтоны смылись...

Но Бронька не слышала.

– Паша... Пашенька...
– дышала она тяжело и властно, как взрослая баба.

"Ух, много ее..." - последнее, что успел подумать Павел.

Броньки и впрямь было много, и выставлять ее, такую бешеную, за дверь оказалось еще трудней, чем ей покориться.

Часа через два растерянный Челышев постучался к Токарям и сказал: пусть поступают с ним, как хотят. Он готов хоть к допру*, хоть к загсу. Докторша рыдала и ругалась на идиш, а Арон Соломонович, покачивая желтым черепом, твердил:

– Я вас предупреждал, Паша... Почему вы такой не стойкий? Не стойкий, совсем не стойкий...

– Пусть в тюрьму идет, махновец! Их не распишут...
– переходила Розалия на русскую речь.

– Распишут...
– бормотал Павел, словно уже знал, что Бронька забеременела.

* Дом предварительного заключения.

Так наступила странная пора его жизни. Бронька, превратясь в Варвару Челышеву, пробыла у Павла меньше месяца. Хотя он таил от молодой жены, что она ему в тягость, новобрачная почти тотчас это поняла.

– Благородство показываешь?!
– резала она ему в глаза.
– Да катись ты с ним подальше. Нужно мне твое благородство...

"Действительно не нужно, - молча соглашался Челышев.
– Эх я, недотепа..."

– Думаешь, ты добрый? Никакой в тебе доброты нету!
– кричала Бронька. Доброта у сердечных людей. А в тебе одна скука и порядочность.

"Все правильно, - сокрушался Павел.
– Не добрый, не благородный. Черствый... Можно обозвать и покрепче. Зачем ее, беднягу, ко мне кинуло? Что во мне нашла? Неужто надеялась: спасу? От бешеной, разнузданной ее натуры уберегу? Наверное, самой себя боялась... Но какой я спасатель? Без любви не спасешь, а я и жалости не наскребу. Такие мы чужие, что не найду, о чем нам разговаривать. Эх, обабил, озлобил, терпи..."

– Вейзмир, что будет с ребенком?!
– волновалась докторша теперь уже о Бронькином потомстве.

– Кошмар!
– вторил ей Арон Соломонович, ибо Бронька днем грозилась лечь на аборт, а ночью убегала через улицу к Коське Дрозду, босяку и алкоголику. Бывший гимназист опустился до того, что служил в утильной палатке. Напиваясь, он орал на всю улицу:

Улыбнися, Броня,

Ж... об забор,

Чтоб доски полетели

На соседний двор.

– Ужас, - повторял доктор, но больше не просил Павла уехать в Москву. Он почему-то привязался к зятю, хотя по существу Челышев уже зятем не был. Записав Машеньку в загсе, Бронька тут же развелась с Павлом Родионовичем. Однако за Дрозда замуж не пошла, а поступила работать в гостиницу. По случайности в ту самую, где задушили ее мать.