– Ну и что? Старшой брат должон быть сверху, - хихикнул симулянт.

– Смешного мало, - раздался начальственный окрик.
– Наплодили полукровков - ни туда их, ни сюда... По мне такие еще вредней.

"Бедная Светка, - подумал Токарев о дочери.
– Этот зверюга на мой крест не посмотрит. Что ему крест, когда он зоологически ненавидит?"

– Выкурить всех до последнего, - заключил корпулентный потомок прасола.

– Значит, сжигать не собираешься?
– спросил живчик.

– Я с Гитлером воевал, - насупился корпулентный.
– Но огулом фрицевское не лаю. Полезное и у него было.

– Например, своих евреев перевел?
– побледнел Филипп Семенович.

– А что мне до тамошних, когда тутошних вижу больше, чем надо?!

– ... И все-таки, Павел Родионович, Израиль - типично западное государство, - повторил Марк.

– Зазнайства бы израильтянам поубавить, - вздохнул живчик.
– Пашка прав. Надо им добиваться мира с арабами.

– И с палестинцами?
– вспыхнул Марк.

– С этими - в первую очередь. Соорудите им нечто вроде буфера или лимитрофа.

– Арафат никогда не согласится...

– Тогда найдите другого, посговорчивей.

– Эге...
– снова раздалось из угла.
– Гитлера ругаешь, а квислингов ищешь.

– А ты что, за арабов?
– спросил Филипп Семенович.

– Нет. Нам арабы до лампочки. По мне пусть все черные, желтые и прочие дети разных народов мотают отсюда. Кто намылился, пусть отваливает, а кто не желает, заставим.

– Точно, - обрадовался симулянт.

– А дочку от евреечки куда денешь?
– усмехнулся живчик.

– Пусть они, Филипп Семенович, успокоятся. Чуть Маркушка поправится, мы сразу отправимся в так называемое местечковое государство, - сказала Ленусь и обняла мужа.

– Вы меня не поняли, - смутился старик.
– Я весьма сочувствую вашей будущей родине. Воссоединить народ спустя двадцать веков - это подвиг. Но вот что меня тревожит: те же двадцать столетий мир почти сплошь пребывал христианским. А евреи, стремясь сохранить свою религию и свою самобытность, естественно, прошли мимо...

– Христианство одно из ответвлений иудаизма!
– перебил старика Марк.

– Вряд ли. Но если даже так, то ответвление стало магистралью, и, отринув христианство, теряешь две тысячи лет духовного опыта. Я не так ортодоксален, как мой зять, - кивнул старик на Токарева, - но все ориентиры, все эталоны добра и зла у меня да и, наверное, у вас - христианские. А в Израиле, действительно государстве-чуде, возведенном на крови погромов, на пепле освенцимов и на ненависти всех антисемитов, боюсь, вам будет недоставать Спасителя.

– А мы Его забывать не собираемся, - сказала молодая женщина.

– Э нет, - усмехнулся живчик.
– Чего уж нет, того нет... Без иудаизма как слепишь немецких, африканских, бухарских, грузинских и еще наших российских пришельцев? Вокруг сто миллионов арабов плюс заковыка с нефтью. Так что против зеленого знамени Ислама поднимай белое с шестиконечной звездой! А Христу, хоть Он оттуда родом, через две тысячи лет нету места в Иудее.

– Вы совершенно не правы. Израиль - демократическая страна, разнервничался Марк.
– При демократии все возможно. Даже иудо-христианство. Я знаю таких.

– Смотри, все-то у них есть, - подивился симулянт.

Корпулентный мужчина, видимо, хотел что-то добавить, но вдруг побледнел, приподнялся на кровати и сорвал со спинки шерстяной, в косую клетку, халат.

– Ты что? Тебе ж нельзя!
– удивился симулянт, но корпулентный лишь махнул рукой и выбежал из палаты.

– Доспорились... Довели мужика...
– зевнул симулянт.

– А ты бы судно ему поднес, если жалостливый, - сказал живчик.

– Он при девчонке не станет...

– Позовите его. Я выйду, - предложила Ленусь.

"Мелочи больничной жизни... Как же Пашет, когда лежал, обходился? Ни я, ни Маша санитаркам рублей не совали. При своей деликатности, наверное, страдал, бедняга..." - подумал Токарев и робко взглянул на тестя. Тот лежал вполне отрешенно.

Вдруг распахнулась дверь, и форвард втащил в палату внука прасола. Тот в распахнувшемся халате стал как-то тощей и ниже ростом.

– Х-хы, х-хы, - дышал он часто, и его "х-хы" походило на стон.

"Раз, два, три..." - стал зачем-то считать Григорий Яковлевич. Секундная стрелка на ручных часах пропрыгала четверть круга, когда корпулентный прохрипел в девятый раз.