Путешественники молчали.

— Но это всего лишь легенда, — добавил сторож. — Одна из многих, что рассказывают местные старожилы.

Помолчав немного, сторож двинулся дальше по гулкому полутемному коридору.

— Здесь, в монастыре Картезианского ордена, — продолжал он, — когда-то жили тридцать братьев. Каждый из них имел собственную келью и маленький внутренний дворик с садом и розарием, которые, по замыслу, изображали Рай.

Сторож повернул ключ и открыл одну из многочисленных дверей в стене.

— Действительно, очень приятное место, — сказал Тамара.

Сад и розарий занимали небольшой квадратный внутренний дворик. Сторож объяснил, что каменный пол устлан толстым слоем земли и засажен розовыми кустами.

— Я хочу сесть вон на ту скамейку и подумать о бренности бытия... — сказала Тамара.

Слова ее не разошлись с делом. Юра и Стас последовали Тамариному примеру и сели рядом.

Скамейка нагрелась на солнце, и сидеть на ней было тепло и очень уютно. На лежащую здесь же каменную плиту с высеченной витиеватой латинской фразой вбежала юркая ящерица. С любопытством посмотрела в сторону Тамары и убежала прочь по каким-то своим делам.

— Стас, а что здесь написано? — спросил Вовка, потрогав надпись на каменной плите.

Стас нахмурил лоб и понял, что у него нет никаких идей.

— Григорий Ефимович, помогите, пожалуйста...

Бондарь поводил пальцами по буквам, пошевелил губами и сказал:

— С некоторой натяжкой можно перевести, как «Летай иль ползай, конец известен». Спорное утверждение. Особенно когда... — он вдруг закатил глаза и процитировал, — «...когда над тобой ослепительно чистое небо, вокруг поют птицы, а воздух напоен ароматами гор и позднего лета...».

— А это кто? — спросила Тамара, поднимаясь со скамейки.

— Антонио Финнокьяро. Флоренция, шестнадцатый век. В переводе Толоконникова.

Сторож провел путешественников по длинному коридору, открыл дверь и сказал:

— Мы с вами попали в основную церковь монастыря.

Юра в этот момент хотел что-то спросить у Бондаря, но, взглянув на него, увидел, что тот побледнел. Юра решил отложить свой вопрос. Однако Бондарь очень быстро совладал с собой и шагнул за порог массивной двери. Юра немного задержался у входа и внимательно оглядел интерьер церкви.

— В богослужениях Картезианского ордена никогда не использовался орган, — продолжал объяснять сторож.

Бондарь машинально бубнил перевод. Стас горячо объяснял Тамаре:

— Видишь, древние фрески изображают жизнь святых в ее средневеково-католическом понимании: «Верь и не усомнись!». Кто бы с этим спорил, но зачем же вот так грозно и с таким выражением лица, как вон у того лысого монаха на стене?

Звуки человеческой речи ударялись о высокие своды, соединялись в странном симбиозе, и уже казалось, что это статуи святых, стоящие у стен, о чем-то беседуют между собой.

Сторож достал из кармана небольшой пульт дистанционного управления и нажал одну из кнопок. Церковь наполнили сдержанные звуки григорианского хорала, льющиеся из невидимых колонок.

— Эти ноты не так давно обнаружили в библиотеке монастыря, — пояснил сторож.

— Они были написаны на нотоносце из четырех линеек — пятую в то время еще не изобрели.

«Libera me, Domine-e, de morte aeterna-a...» [21] , — негромко, но внятно раздавалось под сводами. Казалось, все окружающее пространство внимало этим словам: слегка померк свет за узкими окнами, — очевидно солнце прикрылось небольшим облаком, — строже стали лица монахов на древних фресках, заострились контуры мраморных статуй у стен...

— Кто это исполняет? — тихонько поинтересовалась Тамара. Бондарь перевел ее слова.

— Хор Пизанского Университета, — ответил сторож, слегка уменьшив громкость.

— Точнее, мужской ансамбль.

— Красиво... — сказала Тамара.

— Похоже на «Энигму», — после небольшой паузы прокомментировал Стас. Он уже открыл рот, чтобы сказать про нехватку ударника, синтезатора и «охов-вздохов», но осекся под осуждающим взглядом Тамары.

Вовка тронул Юру за локоть:

— А что же с монахами-хранителями?

— Боюсь, что здесь нам нечего ловить, — ответил Юра, — Монастырь давно умер.

Потоки света, льющиеся из верхних окон, устремлялись к роскошному алтарю, высеченному из единого куска сиракузского мрамора. Тамара подошла и погладила его руками. Теплый на вид мрамор оказался неожиданно холодным, но этот холод почему-то не вызвал желания резко отдернуть руку.

— Идемте, друзья, — сказал Бондарь, — монахов тут давно нет, да я это и так знал. Я пытался найти следы... Но и их нет.

— А что за следы? — спросил Юра. Он видел, что Бондарь мрачнел на глазах.