— Каких, Матвей?

Шаула помолчал, оглянулся на других старшин.

— Нам нужно выбрать гетмана нашего войска… — ответил Шаула, и слышно было по тону, что не это его беспокоит.

— Гетмана? Это пустое… Зовемся мы наливайковцами, чего же еще тут думать, его и выберем, пусть правит.

— То все верно!.. Однако Северин против казакования. Догонял он нас потому, что не послушали его в Брацлавщине. Потому и соединиться хочет. А мы ведь босы, у многих палки в руках вместо сабель и ружей… А тут еще и послы эти, будь они прокляты… Скажи-ка сотникам — пусть уймут шум. Срам, как ошалел народ.,

Свой отряд, несколько сотен конных и пеших казаков, Наливайко поставил полукругом на площади под вербами. Сам с Юрко Мазуром и прочими старшинами выехал навстречу Шауле. На средине площади съехались.

Наливайко первый соскочил с коня и повел его в поводу. Шаула поступил так же. Кони заржали неожиданно и дружно, и это как бы явилось сигналом: Юрко Мазур пришпорил коня и помчался навстречу старшинам войска Шаулы.

— Панчоха, чорт кудлатый, здоров! — крикнул Мазур, выхватив саблю и размахивая ею, словно бросался на врага.

Наливайковы сотни вынеслись вскачь из-под верб, и площадь задрожала от громкого привета. С обеих сторон казаки неслись в круг, приветствуя земляков, опознавая соседей.

Наливайко обнял Матвея Шаулу, прижал к груди, потом поднял, как ребенка, и понес к старшинам, которые, спешившись, здоровались друг с другом.

— Здоров, брат Матвей!.. — сказал он, поставив Шаулу на землю так, что оба закряхтели.

Общий хохот и дружные возгласы приветствовали эту встречу.

Наливайко и Шаула посмотрели друг другу в глаза, улыбнулись и опять сошлись — на этот раз для того, чтобы трижды дружески расцеловаться.

На средину площади выкатили несколько возов. Матвей Шаула первый влез на воз и крикнул в толпу казаков:

— Панове казаки! Наш уговор про объединение, как того желало почтенное казачество, состоялся еще там, на лугу, через послов. Теперь хоть бы кто и хотел разъединяться… — Шаула выразительно показал рукою на войско.

— Не нужно!

— Не буду, не буду… Так вот, нам надо выбрать гетмана этих украинских войск…

Наливайко уже стоял рядом с Шаулой и покрыл его слова своим сильным голосом:

— Не гетмана, а старшого предлагаю выбрать.

— Старшого! Наливайко!..

Из круга старшин вышел Панчоха и вскарабкался на тот же воз. Сабля у него болталась на архидиаконском поясе с насечкой из серебряных ангелочков и крестов. Весь он был длинный и гибкий, за что и прозвали его Панчохою, а в пронзительном взгляде было что-то от голодного волка: упорство и злоба. Он поднял вверх саблю, повесил на нее свою шапку, и толпа казаков поняла это. Шум стал стихать.

— Войско это наше, украинское, народное! Мы назвали себя наливайковцами еще с Острога, с Брацлава, с Хмельника. Кого же, как не Северина Наливайко, и выбрать нам своим старшим?

— Наливайко! Наливайко!

Панчоха опять помахал шапкою на сабле:

— Но пусть поклянется старшой, что он не будет действовать не советуясь и с нами, старшинами, и с вами, казаками. Нас пришли приглашать на дело послы королевские, послы наместничьи и прочая сволочь. А мы босы, безоружны. Пусть наш старшой тоже смекнет тем послам боевое казацкое слово сказать, чтоб оно им уши жгло, а нам пользу принесло. Так ли я говорю?

— Так, Панчошечка, так! Давай…

— Наливайко!

Наливайко снял свою смушковую шапку, наискось перетянутую красной китайкой, и помахал ею, призывая к тишине:

— Братья-товарищи мои, воины-побратимы! Клянусь, никуда не поведу вас без вашей воли, но признаюсь перед тобою, честной народ, что моя мечта — Украина, ее свобода и счастье. Восстали мы против пана, против его дозорцев, против ярма на наших трудовых шеях. Об этом я буду заботиться… Никто не останется бос, и в бой за свободу выступим не с палками. Вот моя клятва. Пойдете за мною — поведу.

— Веди-и! Пойдем!

— Оружия!

Под невообразимый крик Наливайко трижды медленно поклонился казакам. Поклонился на восток трижды, повернулся на запад — кланялся, на север и юг — кланялся. Потом приказал старшинам поставить войска на квартиры, а самим собраться в замке, чтобы не было у них невысказанных друг другу мыслей. Послам велел передать, что завтра в кругу на той же площади будет всем дан казачий ответ.

Свыше трех тысяч батраков, ремесленников и сельской бедноты сошлись на другой день в круг решать свою дальнейшую судьбу. Большая часть молчала, но каждый думал про себя, а кое-кто шепотом спрашивал у товарища, куда повернет Наливайко, забрав казацкие войска в свои руки, как хотел того еще в Баре. Они собрались в полки с земель украинских, с земель польских и чешских, из Московии и Литвы. Но что-то неладное было в их походе. Шли, чтобы саблей добыть себе клочок незаконно захваченной у них паном земли. А по наущению княжеского духовника и других попов очутились на польских границах. Собирались идти на панов, а почему-то обходили их, перепуганных, и получали оружие из рук замковых каштелянов, как принимают подачку переросшие щедривники. Шли казаковать, а где же это казакование? Изо дня в день ждали какого-то достойного начала своего дела. Шумели, решали — брожение усиливалось, а начала все еще не было. Что-то неладно в их походе, и поэтому так радостно встречена была весть о том, что Наливайко нагоняет их, чтоб объединить свои силы с Шаулою.