Еще раз поклонился уже одной Барбаре, глубоко заглянул в ее глаза: вот-вот скажет ей, только ей одной, заветное слово. И все-таки ушел. Как парализованные стояли оба гетмана. А графиня, словно птица, трепещущая подрезанными крыльями, резко обернулась к гетманам, бросила на них полный презрения и отчаянья взгляд и поспешила к окну. По двору проскакали пять вооруженных всадников. Последним она увидела Наливайко, — он точно не на коне, а на змее вылетел со двора. Напряженный взор молодой графини провожал их и словно благословлял.

Через какие дворы, по каким тропинкам исчезли казаки, так она и не разобралась. Были — и нет. Казалось, черный лес за речкою проглотил смельчаков.

Наконец Барбара оторвалась от окна, оглянулась на застывших мужчин и направилась к выходу. Проходя мимо сабли Жолкевского, опять обернулась, толкнула нежной ножкой золотую рукоять карабели и тихо спросила:

— Не слишком ли мало золота на вашей сабле, любезный пан Станислав?

— Я кровью этого разбойника добавлю, любезная пани Барбара.

— Однако… разбойник в поле еще менее доступен для удара уважаемого пана гетмана, чем в этой тесной комнате, мой любезный пан Станислав…

С победным видом рассмеялась и вышла. Граф Замойский, словно в бреду, процитировал любимый и грозно-вещий припев Яна Кохановского:

— «Что это будет? Что это будет?»

9

Короче становились долгие ночи, таяли толстые в ту зиму пласты снегов. Весна снова налетела на Брацлавье, на все воеводства и староства князя Василия-Константина Острожского. Учуяла весну и земля. Зимние вьюги-суховеи сменились влажными южными ветрами. На деревьях набухли почки.

На оттаявшей полоске земли, где был выкорчеван кустарник терна, лицом к солнцу стоял Карпо Богун и будто хотел вместе с воздухом втянуть в себя эту весну. Всю осень он корчевал терн. Прислушивался к людской молве о Наливайко, о походе против панов и корчевал. Зимой налегал, оттаскивал прочь выкорчеванный лес. Теперь Карло стоял на своей полоске и мечтал о посеве, об урожае. Прошелся поперек кулижки, зашел в поле. Намеренно шагал проталиной, месил мокрую землю, трудился. Оглянулся на будущую ниву и направился в лес, к оврагу, где пролегал казачий, или, иначе, Кучманский, широкий шлях. На ходу думал вслух:

— День-два пройдут, промелькнут — и выезжай, Карло, со своим ралом. Эх, молоды бычки еще… Да ничего, сам налягу, а все-таки засею наконец…

Кучманский шлях был еще где-то за лесом, а Карло Богун издали услышал необычный для будничной

Жизнь этого шляха шум. По лесу, точно испарение весны, несся приглушенный гул человеческих голосов, ржанье колей, скрип возов и звон оружия. Шли казаки.

Карпо целиной прошел к шляху. По долине, сколько глаз хватал, шли вооруженные люди, двигались возы с пушками и со снаряжением. Из-за леса, откуда выбегала дорога, показались всадники. Они подъехали к самой реке. Передовые держали свернутые на пиках знамена. Усталые кони упорно месили дорожную грязь, — там уже не было и намека на снег. Запах пара, поднимавшегося от коней, ударил Карпо в нос.

Сбоку ехал всадник, с трудом обгоняя обоз. Поровнявшись с Богуном, всадник остановился.

— Откуда, человек хороший? — опросил казак, пристально всматриваясь ему в лицо.

— С нивки домой направляюсь. Лесниковский я… А вы чьи, воеводские?

— Да будь он проклят…

— Господь с вами… такое про панов сказать… — Богун готов был перекреститься.

— Три года уже говорим, человече… Очнись! Мы казаки, украинское войско, наливайковцы, коли слыхал о таких. А далеко еще до Острополя?

— Далеконько. Вот заночуете раза два, а на третью ночь будете в Острополе. Так, так… Украинское войско, наливайковцы… А правда, будь прокляты паны и души их! Наши Синявские еще живут, пануют, палачи…

Но казак уже отъехал и опять обгонял походные обозы.

Карпо стоял, пока не проскакали последние несколько всадников на прекрасных, точно не знавших устали конях. Солнце поднялось уже за полдень, а он все стоял и стоял.

«Так вот каковы они! Значит, это правда. Идут к Острополю, а там в Константинов, к воеводскому замку…»

Сам того не замечая, крепко потирал руки одна О другую. Оглянулся на лес, представил себе свою освобожденную от терна нивку и двинулся обратно через чащу к своему селу, лежавшему в стороне от казачьего шляха.

Дома застал во дворе панского дозорца. Никакой вины за собой не замечал, за клочок росчисти был спокоен: сам пан Синявский велел корчевать терн кто где может и сколько может, — но в сердце что-то ёкнуло: дозорцы спроста не навещают посполитых. На тихое приветствие Карпа дозорец не обратил внимания.