– Расскажи, – вдруг подала голос Антонина. – Расскажи мне всё.

Девушка несмело посмотрела на сестру, подумав, что ослышалась.

– С самого начала, – продолжила она. – Я хочу знать как так вышло, что у моего папы есть внебрачная дочь!

– Тоня, она же тебе сейчас наврёт в три короба, – повернулся к ней мужчина. – О таком надо у отца спрашивать, а не у этой сироты казанской.

– Я и у него спрошу, а потом сравню две версии.

Тоня поднялась с дивана и, подойдя ближе, села напротив. София с детства фантазировала о том, как она выглядит и какой у неё голос, но даже в фантазиях старшая сестра не была такой красавицей как наяву. Высокая, стройная, статная с коротко стриженными тёмными волосами, тонкими чертами лица и большими серо-зелёными глазами, смотрящими на неё сейчас в упор.

– Я тебя слушаю.

– Я знаю немного, – тихо призналась Соня, изо всех сил стараясь контролировать всхлипы, то и дело прорывающиеся из груди. – Со слов мамы…

Чистяковой Анне было всего двадцать два года, когда квартиру по соседству арендовал приехавший в её провинциальный небольшой городок в командировку мужчина. Взрослый, серьёзный, представительный. Сотрудник органов. На фоне других представителей мужского пола, окружающих её и увлекающихся алкоголем, гулянками и прочими "радостями" жизни, он – непьющий, некурящий, работящий, стал своего рода идеалом и мечтой для женщин, с которыми был вынужден общаться по тому или иному поводу. Соседки бегали к нему с надуманными просьбами помочь передвинуть шкаф, подкрутить кран или угостить чем-нибудь вкусненьким. Сама же Аня, не интересующаяся до этого времени противоположным полом, любовалась им издалека, робко здоровалась при встрече и постепенно влюблялась в образ, который придумала себе сама. Подруги, всегда считающие её немного не от мира сего из-за, на их взгляд, инантильной привычки витать в облаках, доброту и простодушность, крутили у виска и наперебой твердили:

– Этот Борис живёт у тебя под боком, дурочка! Давно бы уже охомутала! Сколько можно вздыхать по нему?!

И возможно её влюблённость и ограничилась бы лишь вздохами и взглядами, если бы не вспышка сезонного гриппа в городе, подкосившая многих, в том числе и Бориса. Соседки, занятые лечением себя, детей и нерадивых мужей, прекратили паломничество в его квартиру и он остался совсем один. Аня, сама на несколько дней выпавшая из жизни из-за болезни, слышала через тонкие стены его кашель, беспокойный скрип кровати и редкие шаги и девичья чуткая душа в итоге не выдержала. А потом не выдержало и сердце, окончательно сдавшись без боя, как оказалось позже, женатому мужчине. Как сблизились, как зашли так далеко и как он сам разрешил этому случиться, она не помнила. Очнулась, когда уже было слишком поздно. Командировка закончилась и Борис уехал, не попрощавшись, видимо очень жалея о случайной связи с ней, а Анна осталась один на один с насмешками знакомых, соседей, всё тех же подруг и интересным положением, о котором она узнала спустя несколько недель. Затем об этом узнал весь город, чуть позже сплетни вышли даже за его пределы и каким-то образом дошли до него, вынудив вернуться и убедиться в их правдивости лично. Уходить из семьи он не собирался, но обещал оказать поддержку. Прежде всего финансовую. И обещание своё сдержал. Ей же, всё ещё беспрекословно любящей, не денег хотелось, а его присутствия, участия и, конечно, любви. Особенно после сложных родов. Особенно под косыми взглядами и шепотками за спиной. Особенно во время его редких приездов и скупого общения с дочерью, которой она говорила, что папа очень занят на работе и поэтому появляется дома так редко. Правда стала Соне известна благодаря чужим людям, когда она пошла в первый класс. Пусть смысл слов "любовница", "нагуляла", "внебрачная" ей был ещё непонятен, но не ощущать снисходительного и высокомерного отношения окружающих к себе не могла. Потом в одну из встреч папа рассказал, что у неё есть старшая сестра, у которой другая мама. Её же мама, все эти годы не терявшая надежд на совместное будущее с ним, измученная статусом любовницы и уставшая ждать, обиделась, поставила его перед выбором – либо та семья, либо они. Больше он не появлялся. Появлялись только деньги на счёте, которые со временем стали уходить на мамину борьбу с раком, которому она всё-таки проиграла, после того как София, выросшая в такую же простодушную любительницу повитать в облаках, окончила школу и поступила в университет. Ушла, также, как и папа в своё время, тихо и не попрощавшись, оставив её совсем одну.

Антонина слушала молча и не перебивая. Её муж по окончании короткого Сониного сбитого рассказа помрачнел ещё сильнее и, судя по всё тому же тяжёлому взгляду, не верил ни единому произнесённому ею слову.

– Я, правда, не хотела ничего плохого, – повторила Чистякова, будучи искренней от начала до конца. – И не хотела, чтобы вы обо всём узнали.

– Почему?

Девушка на секунду осеклась, так как ожидала других вопросов или новых обвинений в расчётливости, но на этот раз и от сестры тоже.

– Потому что правда сделала бы вам больно. Точнее уже сделала. Простите меня за это.

Серо-зелёные глаза напротив повлажнели, а ладони, сцепленные до бела в замок, дрогнули. В этот же самый момент хлопнула входная дверь, раздались шаги и мужской голос:

– Тонечка, я дома и не один! Смотри, кто к нам ещё в гости приехал!

Через несколько секунд в комнате, где они находились, появился такой же высокий, спортивно-сложенный, подтянутый молодой мужчина в форме с тёплыми светло-карими глазами и приятным лицом. А за его спиной… Соня застыла, во все глаза смотря на на главного героя своего недавнего рассказа, которого не видела семь лет, которого, несмотря ни на что, как и мама, ждала и которого вопреки всему не могла ненавидеть. Почти такой же как на фотографиях. Исключением были лишь седина в волосах, новые морщинки на лице и широкая улыбка, исчезнувшая в одну секунду при виде неё.

Папа…

Девчонка без верхней одежды оказалась ещё меньше, ниже и тоньше. Тростинка совсем. Одни глазища только с веснушками. И враньё. Настолько много вранья, что непонятно как такой объём в ней мелкой и худющей умещался. Или, может, Влад из-за своей испорченности и давно обретённого цинизма просто видел то, что хотел, а на самом деле… А что, впрочем, на самом деле? Что? Её слова – правда, что ли? И рассказ этот о родителях, в котором Тонин отец – му*ак, тоже правда? Но ведь Петрович – нормальный мужик. Адекватный. Всегда был им. Баженов его за это и уважал. Сколько его знал, ещё, наверное, со школьных времён брата, тот никогда и никоим образом не ставил под сомнение свою вменяемость и образ хорошего умного человека. Даже когда у Лёхи с Тоней от любви крышу сносило и они пропадали неизвестно где без связи его не срывало в отличие от их с Лёшкой бати. Теперь же эта сирота казанская пыталась доказать обратное. Точнее, не совсем, чтобы прям пыталась, отзывалась об отце нейтрально и больше эмоций чувствовалось и виделось в ней, когда девчонка упоминала мать, но… Но Владлен не верил в такие совпадения. Не верил в её бесхитростность и отсутствие меркантильных целей. И тем более не верил, что при подобных жизненных обстоятельствах, если они, действительно, были таковыми, она смогла остаться невинной, простой и безобидной. У любого, даже у ангельского терпения есть предел. У неё он либо уже наступил, либо наступит чуть позже. Вместо нимба и крылышек за спиной могут с лёгкостью появиться рожки с трезубцем и расхлебывай потом, ищи виноватых. Не бывает таких чистеньких, невинных и правильных, какой она изо всех сил старалась казаться. Не бывает! Только, может, в сказках, а в реальности же у каждого своя маска, у каждого свои цели, у каждого свои тайны. Её отец идеальный тому пример. А то, что взор чистый, слёзы настоящие и голос дрожит, так это чисто бабские уловки, которые ему были прекрасно знакомы и на которые он не имел права повестись, хотя и, чего душой кривить, за время разговора с ней не раз хотелось сделать. Отвык уже от спектаклей такого рода. Сейчас дамочки больше показывали ему кордебалет с сиськами наголо, чем бросали на него робкие невинные взгляды и замирали пугливым зверьком, стоило ему только встать на расстоянии двух шагов. Невольно всем нутром хотелось ковриком у её стройных ножек расстелиться, лишь бы только не ревела, а потом, когда успокоится, со всего мира спросить за каждую слезинку и всхлип. Странное чувство, только усложняющее и без того запутанную ситуацию. И сама девчонка странная. Не от мира сего как будто. Или вероятнее всего просто делающая такой вид, чтобы зацепить, убедить и расположить к себе.

Даже сейчас, оказавшись нос к носу с отцом, продолжала играть роль невинного агнца. Вытянулась по струнке, глазища вытаращила и замерла, кажется, даже не дыша. Кудрявцев тоже ненадолго замер. На его лице постепенно сменялась куча эмоций от удивления и шока до какой-то непримиримой злости, проявляющейся тогда, когда человека загоняли в угол и он был готов рвать и метать, не осознавая, что своей реакцией выдаёт себя с головой.

– Ты что здесь делаешь?! – рявкнул мужчина во всю мощь своего зычного голоса.

Она вздрогнула, вся сжалась, втянула голову в плечи и побледнела пуще прежнего. Следом за ней побледнела и Тоня, переводя глаза с отца на девчонку.

– Значит, это всё-таки правда… – прошелестела невестка. – Значит, ты, действительно, изменял маме…

Петрович с искажённым от переживаний лицом мгновенно оказался рядом с ней, но Антонина отпрянула в сторону, скрываясь за спиной Владлена. Лёха, уловив градус напряжения, подскочил к жене и тут же отвёл подальше, в другой угол комнаты.