По какой-то причине эта последняя мысль заставляет меня скорее грустить, чем пугаться.

— Иди завтракать. — Александр тянется за тарелкой и стаканом апельсинового сока рядом с ней, и у меня возникает момент полнейшего замешательства. Я каждый день завтракаю в постели. Он приносит мне поднос, и я ем, пока он ходит за одеждой горничной, а затем я встаю и позволяю ему раздевать и наряжать меня…

У меня скручивает живот, когда я впервые осознаю, что я действительно начала зависеть от своего распорядка здесь. Каким бы нетрадиционным и странным это ни было, как бы сильно я ни знала, что должна сопротивляться этому на каждом шагу, это приносит мне некоторое утешение. Однообразие всего этого, то, как Александр изо дня в день повторяет одни и те же движения, было утешением, о котором я даже не подозревала, пока прямо в эту секунду оно не исчезло.

Раньше у меня был распорядок дня, строгий. Вставать в пять утра, без вопросов. Завтрак из яйца вкрутую и черного чая или иногда тоста с авокадо, если график был особенно напряженным, и я шла на свое первое занятие за день. Это расписание могло меняться от семестра к семестру, но дни не менялись, и я проходила их как по маслу, не пропуская ни одного занятия, ни одной практики. Я была беззаветно предана балету, который, как я считала, был великой любовью всей моей жизни, больше, чем когда-либо я могла быть предана любому мужчине. Возможно, мои ночи были непредсказуемыми и дикими, но мои дни посвящались науке.

Это было вырвано у меня внезапно, без предупреждения. И теперь я вижу, что каким бы пограничным в отношении и, безусловно, морально серым ни было обладание мной Александром и его поведение со мной, это также было источником стабильности, в которой я не понимала, как отчаянно нуждалась, до прямо сейчас, когда я наблюдаю, как она снова растворяется.

Когда Александр прищелкивает языком в мою сторону, его глаза сужаются от растущего раздражения, мои пальцы сжимают покрывало на кровати, и я пытаюсь не паниковать, когда понимаю, что он делает. Я понимаю это за секунду до того, как он наклоняется, ставя тарелку с моими обычными яйцами и блинчиками и стакан сока на пол и отступает.

— Итак, Анастасия, — говорит он, и мое сердце проваливается в желудок.

Я чувствую не отвращение или гнев, когда понимаю, что, когда он сказал, что вчера я потеряла его доверие, он будет обращаться со мной как с домашним животным, которым я должна быть, пока я не верну его обратно. Это внезапное, зияющее отчаяние, сделать именно это. Чтобы вернуть его. Чтобы вернуть стабильность и безопасность, о которых я не подозревала, он давал мне до этой секунды. Все остальные вещи, о которых я лежала в постели и думала прошлой ночью, понимая, что он, скорее всего, никогда не предложит мне и в любом случае не смог бы сделать этого на равных: любовь, товарищество, удовольствие, мгновенно исчезают перед лицом внезапной, сжимающей желудок неуверенности в том, где я с ним и что будет дальше.

— Анастасия.

Я быстро киваю, у меня пересыхает во рту, когда я быстро соскальзываю с кровати, моя шелковая пижама немного зацепилась за ковер, когда я мгновенно опускаюсь на колени в нескольких дюймах от него перед тарелкой, глядя на нее с внезапной тошнотой, которая заставляет меня задуматься, смогу ли я вообще есть.

Несмотря на то, что мне нужно было знать несмотря на то, что это постоянно грызло бы меня, если бы я этого не сделала после комментария Иветт, часть меня внезапно, интуитивно и глубоко сожалеет о том, что я зашла в его кабинет. Если бы я могла вернуться и сделать это снова… Но я не могу. То, что произошло вчера, не изменить. Все, что я могу сделать, это попытаться понять, что я собираюсь делать сейчас.

У меня полностью пропал аппетит, но я знаю, что он расстроится, если я не поем. Так всегда бывает. Последняя мысль немного пугает меня, достаточно, чтобы заставить задуматься. Это кажется слишком интимным, знать что-то подобное о таком человеке, как Александр. Так всегда бывает. Но это также успокаивает. Однообразие всего этого. Уверенность. Он хочет, чтобы я поела.

Я доставлю ему удовольствие, если поем. Даже если это будет на полу.

Мне удается взглянуть на него из-под ресниц, когда я тянусь за блинчиком, собираясь оторвать кусочек с конца. Больше всего на свете я ненавижу есть пальцами, но если это то, что нужно, чтобы доставить ему удовольствие и снова сделать все так, как было раньше, то именно это я и сделаю. Однако он не выглядит довольным. Если бы я могла судить, я бы подумала, что он выглядит так, как будто ненавидит каждую секунду этого, наблюдая, как я ем с тарелки на полу, стоя перед ним на коленях.

Но это не имело бы никакого смысла.

Я слышу звук открывающейся и закрывающейся входной двери, легкие шаги в коридоре, и мой желудок сжимается от страха. Пожалуйста, не будь ею, в отчаянии думаю я, когда все зарождающиеся остатки аппетита, который у меня мог бы быть, мгновенно улетучиваются, не оставляя ничего, кроме холодного узла в животе.

— Александр? — Голос Иветт с сильным акцентом разносится по коридору, и мне приходится сжать челюсти, чтобы подавить протест, который угрожает вырваться наружу.

Кто еще, по-моему, это должен был быть? Пасхальный кролик?

— Сюда, — зовет Александра, и я с растущим смущением понимаю, что она собирается зайти сюда. Пока я на полу, как собака, завтракающая. В своей комнате. Что за чушь? Как будто что-то здесь действительно мое. Это все его, и все, что у меня есть, по его прихоти, не более. Так что мне лучше начать вести себя прилично.

Я ненавижу, что голос в моей голове с каждым днем начинает звучать все больше и больше.

Я чувствую, как мое лицо уже начинает гореть, когда поворачивается дверная ручка. Я не отрываю глаз от своей тарелки, не из уважения, а из необходимости, чтобы Иветт не увидела выражения моего лица. Однако я уверена, что Александр подумает, что это первое.