– Ворам все кажутся ворами, всегда так! – поддакнул Прохор, влил в рот полчарки рома, сипло поправился: – Не про тебя говорю, про тех, кто заподозрил Бырыму в тайных вкладах.

Кусков встрепенулся, что-то вспомнив, шлепнул себя ладонью по лбу и передал Сысою с Прохором записку нового правителя конторы. Дружки, язвительно насмехаясь, несколько раз прочли ее вслух: «Прикашику Слопотшикофу, передовшику Екорофу не метля перетать Кускофу беклых с миссий два мушика один шеншина».

– Что ответите? – поднял Кусков хмельные глаза с печальной насмешкой.

– Передай правителю конторы, «штопы шел на срамной место метленный-метленный шак!»

– Пиши! – Кусков решительно снял с полки и подал лист бумаги, поставил на стол заткнутую чернильницу, сунул Прошке заточенное гусиное перо.

Прохор взял его, почесал мягким концом за ухом и написал ответ. Кусков придвинул к себе отписку, перечитал, хмыкнул и подвинул Сысою. Прохор написал, как сказал и Сысой понял, что друг решился на побег.

– Скажу, что беглые у Прошки, – вскинул глаза Кусков. – И он их не выдает.

Сысой в задумчивости помолчал, заметая столешницу бородой, потом пожал плечами:

– Какая разница, что скажешь? Пусть меня везут на Ситху или в Охотск, как-нибудь оправдаюсь. – И спохватился: – А Катьку оставишь, что ли?

– Ну, нет! Катьку никому не отдам. Куда бы не выслали – заберу с собой.

– А чего мы Банземана не напоили? – спохватился Сысой. – Я от его бывшей женки дочку прижил, а откуп не выставил.

– Чужак! Не понять ему нашей печали? – воспротивился новому человеку Прохор.

– Иностранец да инородец, – со вздохами поддержал его Кусков. – Что ему наш главный правитель? Жалованье платят и ладно.

Трое старовояжных стрелков, как они называли себя в давние годы, еще до Монополии одной компании, поминали правителя Баранова и понимали, что расстаются навсегда, но об этом не говорили. В сумерках матросы брига отвезли Сысоя и Прохора на остров, к зависти трезвых партовщиков положили обоих на сухое место. Женка Сысоя бросила возле пьяных сивучьи шкуры, покряхтывая, перекатила на них мужчин. Прохор пришел в себя после полуночи, при тусклом свете половинчатой луны, мерцавшей сквозь низкие тучи, прокашлялся, разбудив Сысоя, долго пил затхлую солоноватую воду, потом простился с другом и среди ночи поплыл к своему острову. Сысой не пытался задержать друга хотя бы до утра, он понимал, что прежняя жизнь закончилась, а другую каждый выбирает по себе.

Глава 6

Через месяц возле Камней появился бриг Натана Виншипа. Он прошел мимо острова Сысоя и сбросил паруса против Прошкиного стана. Сысой видел, что большая байдара с одним гребцом, подошла к судну, капитан, свешиваясь за борт, о чем-то переговорил с Прохором, затем бриг поднял паруса и ушел к заливу Сан-Франциско. На обратном пути его стоянка возле Прошкиного стана была такой же не долгой. Боясь потерять попутный ветер, бриг принял на борт байдару с людьми и прошел в полуденную сторону, скорей всего на Монтерей. Через пару дней к лагерю Сысоя выгреб молодой тойон, сын Филиппа Атташи и сказал, что Прошка с женкой и двумя беглецами подошел к бостонскому кораблю для расторжки и не вернулся. Кадьяки промышляют без передовщика, принимать и считать шкуры некому.

– Украли Прошку! – равнодушно пробормотал Сысой, понимая, что теперь ему придется работать на две партии.

– Украли! – дернув губой, покрытой редкими чёрными усиками, согласился молодой тойон. Под ними насмешливо блеснули белые острые зубы. – Хотели плясать, а их увезли! – Кадьяк пристально глядел на передовщика, чего-то выпытывая взглядом.

– Увезли, так увезли! – Вздохнул Сысой. – Много шкур взяли для расторжки?

– Совсем мало. Хотели купить табак, чай и сахар, – опять настороженно улыбнулся сын тойона.

– Теперь придется мне считать ваши шкуры и везти на свой остров. Без передовщика никак нельзя!

Прохор пообещал Натану Виншипу десять шкур морских котов и капитан не спрашивал, зачем ему с индейцами высаживаться в южной Калифорнии. Бриг шел ввиду берега и берегового хребта, местами почти вплотную подступавшего к океану, его прорезали небольшие реки и множество потоков, круглый год несущих воды в океан и образующих лагуны, по берегам виднелись редкие приземистые деревья с раскидистой кроной. За заливом Монтерей горы стали ниже, каменистей и суше, леса почти не было. С гор в океан падало много каменистых распадков, которые оживали речками только во время дождей. В их устьях были небольшие бухты и лагуны, входить в которые бриг не мог. Индейцы, угрюмые и замкнутые на промыслах, за Монтереем не отходили от борта, жадно высматривая берег. Они узнали какой-то горный распадок и шумно заспорили с женкой Прохора. Она тоже пристально смотрела на сушу, её большие черные глаза блестели, ноздри тонкого носа раздувались.

– Здесь! – указала, обернувшись к Прохору. Его женка уже немного говорили по-русски.

Бриг сбросил паруса и закачался на рейде, там, где решил высадиться бывший передовщик. Похохатывая, пуча круглые глаза и скаля акульи зубы, Натан проследил, как в байдару под бортом спустили вещи и купленные продукты, похлопал рукой по мешку с мукой:

– С хлебом простись! – прорычал по-английски. – Привыкай к саранче и гусеницам!

Виншип догадывался, что задумал передовщик Росса, но, ни о чем его не спрашивал, поскольку за все было заплачено. Прохор с упрямой усмешкой на обветренном лице, тоже кивнул ему и взялся за весло. Байдара подошла к берегу, люди высадились, Егоров с тоской огляделся: сушь и камень. Почти вся его прежняя жизнь прошла у моря и возле лесов, и вот начиналась новая, непонятная, среди чужих народов. Жена Прохора тосковала по этим местам, как умела, рассказывала о прелестях родины, но с ее слов он не мог представить себе такой унылой картины. Прохор продолжал любоваться молодой южанкой и утешал себя тем, что это лучшая из всех его прежних женок.