— Костя, ты пойми, я не девочка, я намного старше тебя. Шесть лет для женщины — это много. Мне уже нужна стабильность, а не только поцелуи в ванной.

— У нас не только поцелуи были. — Я не могу сдержать себя. — И не только в ванной.

Хам, балбес, пацан зеленый! Возьми себя в руки!

Она подходит ко мне и кладет ладонь на голову. Чувствую, как дрожат ее пальцы.

— Прости, Вика, прости.

Пальцы дрожат еще сильнее, кажется, что Вика сейчас расплачется. Вспоминаю: у нее был нервный срыв, из-за меня может сейчас случиться еще один. Обнимаю ее за талию, усаживаю к себе на колени. Она, скорее, не садится, а падает, обессиленная.

— Надо всем нам разобраться, время еще есть, — бормочу и понимаю, что выдаю чепуху. — Решать тебе, только тебе.

Она чуть успокоилась.

— Ты хотя бы фотографию его показала. Есть?

Вика, как ребенок, шмыгает носом.

— Есть, только я… Я вставать не хочу. Дотянись: синяя книга на полке. Там…

Никакой волосатой бородавки на носу! Ни лысины, ни лишнего жира. Пожалуй, чуть тяжеловат подбородок, но мне ли судить о достоинствах и недостатках лица!

На языке вертятся ернические фразы типа "Конечно, я никогда не повезу тебя в Каир", "Давай расстанемся друзьями секса", но Вика только-только успокоилась, замерла, уткнувшись лицом в мое плечо.

— Тебя перенести на кровать?

Легкий кивок головы. Вика просто невесома сегодня.

— Стакан воды? С корвалолом?

— Присядь.

Она берет мою руку, на миг прижимается щекой к ладони, но тут же, как от ожога, отстраняется:

— Дай слово, что ты больше никогда не придешь сюда.

Такие вот дела. Где этот Каир? Почему его еще не поглотила пустыня?

Прошлое держит нас прочнее, чем корабль якорная цепь. Как бы мы ни жили, кем бы ни были, мы ведь все равно не машины, которые можно перекрасить в одночасье. Падунец со шлифованными ногтями вернулся к старому. Вика поняла, что ей не жить за пределами золотой клетки. Я… Я еще держусь, глушу волчьи инстинкты, хотя уже хочется кусаться. Мне слепили новую морду, и я решил, что так же легко можно слепить новую жизнь. Почему же не получается? Из-за меня погибли баба Варя, Макс, Корин, Падунец, из-за меня дадут срок директору магазина Балушу, из-за меня все еще боится улицы Настя, да и Вике тоже плохо из-за меня. Белаков дал ей все и даст еще многое, а я? Дом в деревне? Хотелось бы посмотреть, как Вика будет топить печь и полоскать белье в речке. Права она, нечего мне делать возле нее, по себе надо подругу выбирать, по рангу. Вика принадлежит вожаку стаи, и вожак этот — не я…

— Дай слово.

Мне нетрудно расцепить зубы и сказать те слова, которые она ждет. Но тут короткой очередью выстрелил телефон, так неожиданно, что я вздрогнул, рука невольно потянулась к трубке. Вика повисла на этой руке и с ужасом посмотрела на меня:

— Не трогай! Они убьют тебя! Ты не знаешь их!

Началось, подумал я, тебе совсем плохо, милая моя. Попробовал высвободить руку, чтобы подойти к шкафчику, где лежали таблетки, поискать успокоительного, но она расценила этот жест по-своему:

— Не уходи, Костик! Белаков расправится с тобой! Это зверь, ты не знаешь его! Он предупредил меня, что если ты переступишь порог дома… Как я могла тебя не пустить? Я люблю тебя!

Ну вот, оказывается, эти слова могут быть и не бредом, в них есть смысл.

— Рассказывай все по порядку.

Телефон все не умолкал, пришлось отключить его.

— А что рассказывать? Он пришел, и я рассказала, что у меня есть ты… Он садист, он сказал, что раздавит тебя как червяка на моих глазах, дал на последний разговор с тобой пять минут, но я не думала, что он следит за нами, что знает, когда мы вернулись из леса…

О разводе с женой и Каире Вика придумала. Белаков никогда и не предложит ей руку, ему хватает ее тела. Он столько раз унижал ее, столько раз вытирал об нее ноги, что, конечно же, никогда не возьмет в жены. Даже если бы она этого хотела. Но она уже не хочет, ничего не хочет.

Вика говорит мне все это таким спокойным, ровным голосом, что становится страшно за нее. Пытаюсь утешить:

— Белаков — он ведь не бандит, он политик. Захочет выяснить со мной отношения — найду нужные для него слова.

— Костик, ты его даже не увидишь! Думаешь, он мужчина? Думаешь, он снизойдет до того, чтоб общаться с тобой? Ему надо только отдать команду, и все! И тебя не станет!

— Это мы еще посмотрим.

Я не бравировал. Изгой, я находил утешение и получал разрядку, колотя боксерскую грушу и вырывая штангу. Одинокие вечера, а у меня все вечера были одинокими, проводил в спортивных залах. Голыми руками меня взять непросто…

— Костя, если меня когда-нибудь вынудят сказать, что ты мне не нужен, если… Я люблю тебя, Костик! Что бы ты ни сделал, что бы ни случилось! Я до тебя не знала, что такое любовь… Уходи, Костик, уходи, иначе они явятся сюда…

Вполне может быть такое, подумал я. Лишний шум тут не нужен. Наклонился, поцеловал Вику в щеку и в мокрый от слез кончик носа:

— Не бойся, все будет нормально. Мы купим дом в деревне. Ты научишься полоскать белье в реке?

Она улыбнулась.

Интересно, а могут драться «политики»? С виду они ничего, под два метра и плечи квадратные.

Я не спеша иду по тротуару от дома Вики до шоссе, и они с такой же скоростью идут метрах в десяти сзади. Двое. Черные брюки, черные свитера, четкая походка. Идут в ногу. Небось вчерашние военные. Чего же они хотят? Я сейчас сяду в троллейбус и поеду… Они тоже садятся. Даже билеты компостируют. Законопослушные мальчики. Тащить их за собой домой? Рано или поздно они узнают, где я живу, если еще не знают, но сегодня я не спешу под крышу дома своего. Выхожу на остановке, где недавно застрелили Падунца, но направляюсь не к подъезду, а в другую сторону: в глубину сквера. Сажусь на самую темную скамейку в самом темном месте и жду, что будет дальше.