— Я хочу сказать, что я… Ну… одним словом, нашел способ несколько поправить наши скорбные финансовые дела. Я только что звонил в издательство… Ты представляешь, они сказали, что…

— Руслан, я занята, — пожалуй, впервые в жизни не дослушала его до конца жена.

— Занята? — Берендеев как будто снова стоял под ледяным душем, но уже не таким приятным, как утром. — Чем занята?

— В данный момент? — уточнила Дарья.

— В данный момент.

— В данный момент я перепечатываю на компьютере срочный контракт, — исчерпывающе объяснила Дарья.

Берендеев почувствовал, что ухмылки на лицах торговцев металлическими окатышами сделались еще похабнее и шире. Он вспомнил, как несколько дней назад Дарья пришла с работы поздно и определенно выпивши, хотя и старалась держаться прямо, ступать твердо, произносить слова четко. Когда Берендеев припер ее к стенке — хотя мог и не припирать, все было ясно как божий день, — она сказала, что задержалась потому, что перепечатывала срочный контракт, он, мол, тут же и был подписан радостными покупателями, поэтому пришлось — куда денешься? — выпить за успех предстоящего дела.

Берендеев подумал, что тесное общение с торговцами металлическими окатышами определенно не пошло его жене — в смысле гибкости ума — на пользу. Ее отговорки сделались безликими и стандартными, как эти самые окатыши. Должно быть, «срочный контракт» было для этой публики тем же самым, что раньше — «задержался на партсобрании».

— Ладно, прости, что побеспокоил, — спокойно (в такие мгновения он почему-то чувствовал свое сердце) произнес Берендеев.

— Я действительно занята, Руслан. — Дарья с радостью повесила трубку.

Каждый раз, не найдя взаимопонимания с Дарьей (не суть важно, на какое время), Берендеев переживал чувство невозможной горькой свободы, сродни тому, какое может испытывать человек, у которого сгорел дом и которому некуда идти. Конечно, этот человек несчастен, потому что разом лишился всех прежних привязанностей и обязанностей. Но и счастлив (хотя пока и не сознает), потому что приобрел целый мир, то есть эту самую горькую свободу.

«Только зачем мне это?» — подумал Берендеев.

Тем не менее он как будто уже находился в новом мире (в другом измерении), отправляясь в сахарное издательство. Он пока еще ничего не приобрел в другом измерении, в новом мире. Следовательно, ничего не мог и потерять. Когда нечего терять — жизнь предстает простой и логичной, как законы геометрии.

Войдя в сахарное издательство, Берендеев изумился, впервые в жизни увидев секретаршу за компьютером. Сколько он помнил, она всегда или пила чай, или говорила по телефону, не обращая ни на кого ни малейшего внимания.

— А, это вы, — неожиданно отреагировала она на появление Берендеева, — очень хорошо, я как раз печатаю ваш контракт.

«Срочный», — чуть не добавил Берендеев.

Определенно, контракты превращались для него в наваждение.

Его удивило, как легко, если не сказать — радостно лысоватый молодой человек расстался с суммой, какую прежде не платил ни одному писателю ни при каких обстоятельствах. Не потому, естественно, что сумма была велика — по понятиям молодого человека (Берендеев в этом не сомневался), она была ничтожна, — но и такую сумму не полагалось выплачивать авторам, как не полагалось, скажем, опускать в стеклянную банку нищего двадцатидолларовую бумажку.

То, что он без звука расплатился с Берендеевым на его, Берендеева, условиях, свидетельствовало, что что-то в мире изменилось. Берендеев, впрочем, даже не попытался осмыслить суть столь внезапных и благоприятных для него изменений, продолжая в режиме отсутствующей в русском языке формы времени — вечно длящегося настоящего — переживать утренний телефонный разговор с женой.

— Мне бы взять где-нибудь кредитик миллиардов в десять, — вздохнул, провожая Берендеева (то есть оказывая ему неслыханный почет) до железной двери, сахарный издатель. — На любых условиях. Тогда бы развернулся. Книжки бы летели как пули. Или… не летели, — добавил задумчиво. — На хрен мне с десятью-то миллиардами — книжки? Главное, чтобы… в голову не летели!

Берендеев подумал, что молодой человек, делясь с ним наболевшим, принимает его за кого-то другого. Или просто говорит вслух, принимая Берендеева за ничто, за воздух.

— Я бы приткнул их куда-нибудь на хорошие проценты, и все дела, — продолжил молодой человек, пытливо вглядываясь в лицо Берендеева уже отнюдь не бегающими глазами (крупные суммы, видимо, их тормозили, как магнит).
– Что-нибудь услышишь — дай знать. Думаю, мы с тобой договоримся.

«Наверное, он издевается надо мной», — подумал Берендеев.

— Буду иметь в виду, — прикрыл за собой выкрашенную в аспидно-черный цвет бронированную дверь.

Перед самым входом в метро он зачем-то задрал голову вверх. Взгляд наткнулся на одиноко трепещущее на металлической мачте на невообразимой высоте объявление. Отрывные талончики с телефоном Штучного доктора топорщились на ветру, и казалось, что к металлической мачте прибита за крыло птица.

Сиренево-белое птичье крыло увиделось Берендееву и на станции метро, когда поезд выкатился из туннеля, начал тормозить среди выложенных кафелем стен и матовых светильников. Писатель-фантаст Руслан Берендеев почувствовал, как крылатая рука поезда протаскивает его как иглу сквозь землю в сиренево-белые небесные пределы, где вместо облаков трепещут номера телефонов Штучного доктора, а сама земля — город Москва — предстает ничтожной, как горсть рассыпанных белых зерен, а может… грибов, так что даже непонятно, что ищет среди данного ничтожества Штучный доктор.