— Засушливый год, — сказал Семай. — Ты можешь этого не знать, но этот год — засушливый. Боюсь, последние два урожая сгнили в поле. Этот еще жив, потому что я захожу сюда раз в две недели и открываю ворота оросительных канав.

— Мне нужна твоя помощь, Семай-тя, — сказал Маати.

Мужчина кивнул, прищурился, взглянул за поле, словно судя о том, что Маати не мог видеть, и вздохнул.

— Конечно нужна, — сказал Семай. — Тогда пошли. Со мной.

Не самые большие поля, которые видел Маати, но они напомнили ему о садах, в которых он работал ребенком, когда учился в школе. Темная земля питаемых рекой низменностей не походила на сухую бледную почву плоскогорий за Патаем, но запах мокрой земли, жужжание мелких насекомых, тепло высокого солнца и слабый холод, поднимавшийся от воды, все это приводило на ум мгновения детства. И не все эти воспоминания были неприятны. На секунду он представил себе, как сбрасывает сандалии и шлепает по грязи голыми ногами.

Пока они шли, он рассказал Семаю о том, что делал за годы до их нынешней встречи. Идею женской грамматики они уже обсуждали, так что требовалось только напомнить о ней. Он обрисовал достигнутый прогресс и поделился успехами, которые завели проект достаточно далеко и позволили начать экспериментальное пленение. Они остановились под широкой листвой катальпы, и Семай делился с ним сушеными вишнями и плотным медовым хлебом, пока Маати рассказывал о потерях.

Он не стал упоминать Эю или школу. Еще не время. Пока не узнает получше мнение своего старого товарища.

Семай слушал, изредка кивая. Он задал несколько вопросов, по сути дела и хорошо обдуманных. Маати почувствовал, что окунулся в привычную научную беседу. Когда, три ладони спустя, Семай встал и отправился обратно к речным воротам, все было почти так, словно всех этих лет не было. Они оба были единственными людьми в море, знавшими об андате и дай-кво. Они оба страдали во время длинных и болезненных военных ночей, работая над пленением, которое могло бы их спасти. Они оба прожили длинную и горькую зиму после их неудачи в пещерах к северу от Мати. Все это делало их если не друзьями, то близкими знакомыми. Маати обнаружил, что рассказывает о плане по пленению Возвращения-к-Естественному-Равновесию, когда Семай повернул грубый железный механизм, замедливший поток воды.

— Это не сработает, — проворчал Семай. — Неправильная логика.

— Ничего не знаю об этом, — сказал Маати. — Девушка обучена лечить. Она говорит, что для исцеления тела надо помочь ему вернуться в свое естественное состояние, к которому оно стремится в любом случае. Таким образом, тело само помогает процессу и…

— Но логика, Маати-кво, — сказал Семай, рефлекторно используя почтительное обращение. — Это же парадокс. Естественное состояние андата не существует, а она хочет пленить что-то, чья сущность — возвращение в естественное состояние? Та же самая проблема, как и со Свободой-от-Рабства. Ей надо обратить идею.

— Что ты имеешь в виду?

Речные ворота со скрипом закрылись. Поток стал тонким, потом прекратился. Семай присел на корточки, уперся локтями в колени и указал подбородком на воду.

— Нисходящая Влага не только могла заставить влагу нисходить. Она могла и заставить ее не падать. Она умела прекратить свое влияние, верно? Она могла заставить дождь идти, а могла и оставить его в небе. Она могла остановить реку с такой же легкостью, как могла заставить ее течь быстрее. Твоя девушка-целитель не сможет пленить Возвращение-к-Равновесию или как там она планирует назвать ее. Но если она пленит что-то вроде Ранящего или Травмирующего- Недугом, она сможет убрать болезнь из любого. Андат будет отрицать противоположность и достигнет такого же эффекта; кроме того его будет не так трудно удержать.

Маати подумал и кивнул.

— Хорошо, — сказал он. — Очень хорошо. Вот почему ты мне нужен.

Семай с улыбкой посмотрел на волнуемое ветром зеленое поле, взглянул на дом и посмотрел вниз.

— Ты останешься на ночь? — спросил он.

Маати ответил позой, что принимает предложение. И сохранил осанку и выражение лица, хотя внутри все сжалось от мысли, что придется спать под одной крышей с Идаан. Да, было легкомысленно надеяться, что Семай бросит налаженную жизнь и опять уйдет с ним. И, тем не менее, Маати надеялся…

Внутри толстых каменных стен фермерского дома воздух был холоднее, пахло собаками и старыми приправами. Полдень медленно таял, солнце задержалось на верхушках западных деревьев, слабеющие глаза Маати смягчали его яркие золотые лучи. Пел хор цикад. Маати сел на низкое каменное крыльцо, видя все и ничего.

Он знал, что Идаан и Семай были любовниками еще тогда, когда Идаан была замужем за другим человеком и разрабатывала план убийства всей своей семьи. Семай предал ее, и это сыграло ключевую роль в ее падении и возвышении Оты, который стал хаем Мати и, впоследствии, императором. Семай, по-своему, изменил мир, когда решил выдать преступления любовницы.

Маати считал этого человека сумасшедшим, поскольку тот все еще питал чувства к этой женщине; она был убийцей и предала свой город и семью. И вдвое сумасшедшим, потому что нашел ее после того, как андаты исчезли из этого мира и поэты впали в немилость. Маати ожидал, что она убьет Семая при первой возможности.

Тем не менее.

Маати, еще юношей, забрал себе любимую женщину друга, и Ота простил его. В благодарность — или из-за чего-то похожего — Маати доказал, что Ота не виновен в убийствах и помог разоблачить преступления Идаан. Бессемянный, первый андат, которого знал Маати, предал как поэта Хешая, так и тот гальтский торговый дом, который стоял за жестокой схемой андата. И женщину — как там ее звали? — чье дитя убил. Бессемянный предал всех, но только у Маати просил прощения.